Глава 40

Держась за руки, счастливые молодожены вышли из храма. И там их приветствовали криками, улюлюкали на все лады. Ох, и хороша пара! Темноволосый плечистый наследник и хрупкая золотоволосая княжна. Всё в них противоположно, а вместе так ладно смотрятся — глаз не оторвать. И счастьем оба светятся. Те зрители, что поближе оказались, вместе с криками бросают рис вперемешку с кардамоном. Многое знает Алтын-дагаш, а во дворце и вовсе полно ушей. Оттого жители с умилением узнали, что суровый наследник ласково зовёт свою избранницу “зёрнышком кардамона”. Как не уважить?

Золотые динары щедро устилают мрамор двора. Брошено их под ноги молодых без счёта, чтоб дорога жизненная была легка и щедра.

На обратном пути уже Джанибек в возке рядом со Смиреной, никого более. Наглядное свидетельство того, что никто более в дела молодой семьи вмешаться не может, теперь только они двое друг у друга. Держит каганчи её за руку, бросает многообещающие взгляды. Прячет она улыбку, но нежный румянец выдаёт с головой. Да только никто не попрекнёт более охальника, что шепчет ей на ушко нескромные слова о предстоящей ночи. Законный муж он теперь, с брачным перстнем на пальце.

По обычаю, замужняя женщина одевается так, как велит муж. Открытое лицо молодой кагарат недвусмысленно говорило о том, что наследник не будет придерживаться старых обычаев. Молодежь ликовала. А те, что постарше — вздыхали неодобрительно, но сами украдкой любовались лицами молодожёнов и их нарядами. Нежная голубизна и густая синь. Две силы, у которых разная природа, но они нашли гармонию друг в друге.

По традиции, каган или его наследник после свадьбы вместе с женой должен объехать Алтын-дагаш по периметру, наглядно сообщая городу о радостном событии и обещая весёлый праздник. К тому же люди в этот день получают редкую возможность вдосталь налюбоваться парой. Хотя все века видали лишь мужа, который несколько раз за свою жизнь вёз рядом с собой в седле укутанный по самые глаза сверток. А сейчас — здорово-то как! И глазеть можно, изумляясь от восторга, и здравицы кричать вдосталь. Говорят, чем шибче шумят на свадьбе, тем счастливее жизнь у молодых будет.

Неторопливо катится возок, не только чтоб каждый житель мог поймать солнечную улыбку невесты или острый взгляд наследника. Ослепительная Гюнеш-кагарат машет зевакам, стража бросает в толпу мелкие монеты, вызывая весёлый визг и сутолоку. Радоваться в этот день каждый должен — и богач, и бедняк. Многие жители те монеты, что подберут в дорожной пыли, не потратят даже в самую лютую нужду. Считается, что они счастье приносят, оттого или на дно сундука спрятать, или пришить, как украшение на одежду.

Пока катится возок по ликующим улицам, те гости, что были в храме, успеют доехать до дворца и разместиться в пиршественном зале. Молодые войдут в него последними. А пока простой люд торопливо запоминает увиденное, блеск каменьев, взмах ладони… Ибо не год и не два разговоры в чайханах и на базарах будут возвращаться к “а, помнишь?”.

Это те, кому во дворец попасть не удалось. А уж гости на пиру! Хотя с размещением гостей в пиршественной зале попотеть пришлось. Поначалу, высокие столы планировались лишь для миргородцев. Непривычные они к сидению на полу и подушках. Но возмутилась валорская знать — как так? Получается, мы ниже гостей окажемся? На них снизу вверх смотреть будем? Тут уж самые ярые традиционалисты громче всех требовали столов и стульев.

Дальше — больше. Кто за сердце хватался, кто за бороду, но приказ кагана был прям, как бросок кинжала: каждый гость должен прийти на пиршество с незамужней дочерью. Ибо у миргородцев принято совместно праздновать, чай мы не хуже. Шипели, рычали, но тут великолепная Тамирис взяла дело в свои руки. То тут, то там в беседе упомянула — какая задумка у кагана прекрасная: царедворцы и знатные люди могут под благовидным предлогом увидеть юных красавиц и воспылать желанием взять в жёны! Не это ли цель любого благочестивого отца? К тому же, семья может продемонстрировать своё богатство, нарядив и украсив девушку. Да так, чтоб остальным было завидно до изумления. О, переплюнуть соседа или родственника — это бальзам и елей на душу любого валорца! Тут уж отцы семейств настежь распахнули кошельки.

Жёны в гаремах гудели возмущенными пчёлами — а мы? У нас тоже наряды, украшения и неуёмное любопытство! Вот только каган про жен на пиру ничего не сказал, да и традиция вроде как требует сидеть в гареме безвылазно, но… Теперь выясняется, что каганчи не будет требовать от жены закрывать лицо после замужества! А значит, остальным мужьям приготовиться: кого-то будут умасливать, а кого-то клевать по темечку, требуя “чтоб как кагарат”!

Но на сей раз жены, те кого брали в храм на церемонию, чтоб хоть как-то успокоить недовольство, вернулись после события обратно в дома. А далее отцы семейств и знатные жители, подхватив разряженных в пух и прах дочерей, отправились во дворец. Не всем была оказана сия великая честь. Те, кому не повезло попасть в списки приглашенных, готовы были заплатить любые деньги. Но списками занималась сама княгиня Тамирис, а её, понятное дело, подкупить не получится.

Вереницы пестрых повозок, паланкинов и всадников стекались ко дворцу нескончаемой рекой. Хоть и старались сохранить церемониальное спокойствие, но у каждого в крови бурлило предвкушение. Будет что-то невиданное, такого, чего доселе не видал Алтын-дагаш.

Гости, ревниво поглядывая друг на друга, въезжали в центральные ворота. Тогда как их подарки подвозили в стороне, через служебный вход. Здесь уж точно скупиться не следовало — грузный Захир-ага, смотритель дворца, тщательно заносил в список имена дарителей и их подарки. Эти свитки пойдут на стол самому кагану, самолично он узреет щедрость каждого гостя.

Первая неожиданность ждала у самых дверей пиршественной залы. Каждому гостю слуги преподносили дар от молодожёнов — золотую подвеску с изображением барса и львицы. Мужчинам дарили подвески, где на первом плане был барс, девушкам — где львица заслоняла собой снежного хищника. А ведь сей знак — главное доказательство, что ты был на главной свадьбе десятилетия! Таким хвастать можно гораздо больше, чем удачной сделкой или браком. Ибо — не повторится. Тщеславие — та черта, которой валорцы не стыдятся и не скрывают.

После вручения медальона, слуги с почтением провожали каждого гостя к его месту. И не наобум — на каждой золотой тарелке лежала карточка с именем. Большинство гостей торопливо прятали эту невидаль в карман. И задумка интересная, и чем больше вещественных доказательств, тем больший ты будешь вызывать интерес, когда в беседе невзначай достанешь и продемонстрируешь.

Смущенных девушек, в ярких, как весенний луг, нарядах, к столам провожали служанки. Там их ждали миргородские рыси. Заводили непринужденную беседу, втягивали в разговор. Охотно отвечали на робкие расспросы про одежду и причёски. Гостьи рядом с ровесницами расслаблялись, смелели, начинали и про себя что-то рассказывать. Исподтишка поглядывая по сторонам из-под ресниц.

А смотреть и правда было на что! Огромный мраморный зал с резными потолками и колоннами поражал роскошью и размерами. На полу — с легкой небрежностью брошены шёлковые ковры, каждый из которых стоит целое состояние. Стены украшены чеканными барельефами со сценами войны и охоты. Видно всё до мельчайших подробностей — суровые лица, мощные прыжки хищников, взмахи сабель и дрожащие оперения стрел. Колонны и арки щедро украшены позолотой. Огромные потолочные светильники предусмотрительно зажжены, хотя пока щедро светит дневное светило. Яркие солнечные лучи проникают сквозь золочёные решётки больших окон, непоседливо скачут по самоцветам на нарядах. Отбрасывают блики на стены и лица гостей.

Ах, гости! Цвет и гордость Валористана, сейчас подбоченясь, сидят за столами. Ведут неторопливые беседы, не забывая при этом смотреть по сторонам. Оценивают себя и других. В глазах пестрит от яркости нарядов и обилия украшений. Шёлк и парча, золото и самоцветы. Гости старались перещеголять друг друга, наряды один другого богаче. Но все мужские взгляды сейчас прикованы к женским столам. Прямо смотреть не решаются, но заинтересованные взгляды то и дело скользят, пытаются поймать смущённые взгляды прелестниц.

А ведь хороша задумка! Не просто налюбоваться женским цветником, а и присмотреться повнимательнее. Может кто-то сейчас и выбор сделает окончательный, себе или сыновьям! Понимают это и девушки, и мужчины. Оттого одни начинают едва заметно кокетничать, вторые — хищно за этим наблюдают.

Единственные, кто не опускает глаза — это приезжие миргородки. Смотрят открыто и прямо, да так, что порой мужчины тушуются. Будоражит подобная смелость, чего греха таить. Как и светлые глаза, да непокрытые волосы разных оттенков от пепла до пшеницы.

Дружинники и бояре, те, что рассажены за столы с валорской знатью, ухмыляются на поведение басурман. Позабыли уж, как сами, по первой, дичились на пиру “который с бабами”. А сейчас уже и не заставишь по-другому-то. Да жёны с дочерьми сами не позволят, со свету сживут. Прячут улыбки миргородцы, ведут неторопливые беседы, отвечают на вежливые расспросы. Лишь иногда переглядываются с Ярой и Беригором, что сидят за почетным столом рядом с каганом. Те, не прерывая разговора, внимательно поглядывают в зал, следят за порядком. Чтоб никто не смел праздник испортить.

На волхва, понятное дело, даже свои опасаются смотреть без крайней необходимости. Да он и сам не глядит ни на кого, занят беседой с князем Велеславом. Не выпуская руку юной пепельноголовой жены из ладони.

Вот только гул голосов замирает, когда двери распахивает смотритель дворца, тот, что записывал гостей и их подарки. Гулко стучит об пол церемониальный посох, медленно и величественно объявляет:

— Каганчи Джанибек и его несравненная Гюнеш-кагарат!

Рука об руку заходят в зал главные виновники торжества. Яркие губы и смущенный румянец у невесты — явно не удержался, охальник. У самых дверей сорвал торопливый жадный поцелуй. Чтоб сил хватило вытерпеть пиршественный вечер.

Музыканты разрывают тишину весёлыми, чуть визгливыми дудками, звонкими бубнами и глуховатыми небольшими барабанами. Миргородцы первыми взрываются радостным ревом. А чего молчать-то? Эвон наша, какая краса неземная!

Восхищенно, изумленно и с улыбками на молодожёнов глазеют гости. Кто на открытое лицо и золотые косы кагарат, кто на роскошь нарядов и кольца на пальцах. Теперь-то, вблизи, можно рассмотреть как следует. Не иначе как полказны на наряд потрачено! Небесно-голубое платье девушки переливается мириадами искорок, будто и вправду покрыто звездной пылью. Вышивка и самоцветы на камзоле Джанибека крупнее, хищно бросаются в глаза, подчеркивая ширину плеч и звериную грацию. Недобро зыркает из-под густых бровей, оттого торопливо опускают гости глаза под его тяжёлым взглядом. Всем и каждому понятны собственнические инстинкты — ещё бы! Такое сокровище отхватил. Каждый холостой, и не только, в этот момент ловит себя на мысли: а смог бы я завоевать такую? Не заполучить, как привычно, сговорившись за калым, а именно завоевать? Чтоб вот так же на меня глядела, с восхищением и любовью.

Тепло и смущённо улыбается Смирена гостям за главным столом. Там родные люди, те, кто не подведут, кто всегда незримо за спиной. И это не только братец с матушкой. И наставница, и милые сердцу подруги — Лера с Линкой, и красавица-невестка Тамирис. Воевода и волхв — они как старшие братья, строгие, суровые, но на защиту встанут, не задумываясь. Сестрицы только нет, не взяла её с собой матушка — наказала. За что — не говорит, надобно будет позже у Яры поспрошать.

Каган с лёгким прищуром смотрит, как приближается главная пара. Не скрывает довольства, что-то шепчет княгине Дивляне, та чуть насмешливо приподнимает бровь — мол, а ты сомневался?

Смиренка с мужем-то ещё чего задержались-то? Не пошли по приезду сразу на пир, а подарок ходили проведывать в её покои. Самый душевный и неожиданной. И преподнёс его, как ни странно, холодный и циничный Драгомир. Ещё в первый день, как прибыл. Вечером к ней пришёл, девичью дружину разгонять. Леру-огнёвку хотел со слугами отдыхать отправить, но уперлась пепельноголовая, решила его дождаться. Разве откажешь ей? Присела на диван, упрямо глазищами зыркает.

Развернул тогда Драгомир собственный плащ, а там — пушистый комок! Не разберёшь поначалу, что за зверь. Нешто щенок? Спустил волхв его на пол, а он волчком маленьким оказался, да необычный какой — шёрстка-то белее снега.

— Принимай свадебный подарок, Смиренка. Такого точно ни у кого нет.

Та ахнула, присела осторожно, руку протянула. Животёнок зубки-то сначала оскалил, ушки-лодочки к голове прижал. Но потом, с любопытством к пальцам принюхался, ткнулся влажным носом. А после глаза поднял — матушка-Макошь, а они синие!

— Драгомир… это ж кто такой? Откуда? — осторожно коснулась Смирена лобастой головы.

— Не поверишь, — волхв присел рядом, — Воят-охотник, помнишь такого? Вслед за Тамирис с Болот приехал. Так вот, он случайно выследил. Наткнулся далеко на севере на волчицу с волчатами. Не тронул, ко мне пришёл за советом. Больно необычные оказались, белые все да с голубыми глазами. Я-то сразу понял, что за редкий зверь, пошёл за ним. И вот.

— Как же ты его отнял у матери-то? — сердце невольно сжалось.

— Не отнял, а попросил. С ними по-другому нельзя, это не простой волк, а Рубежный. За грань может ходить, если надобно. Силы в нём от Велеса много, оттого только по-хорошему с ним, не хуже человека всё понимает.

— Ишь какой! — Смирена тихо рассмеялась, потому как волчьим зубкам пришлась по вкусу пуговица на её камзоле. С упрямым рычанием, упираясь лапами, волчонок самозабвенно пытался её отодрать.

— Смотрю — признал, значит привязку можно сделать.

— Какую привязку?

— На тебя. Это не просто домашнее животное, навроде кошки — это охранник. Ты ж, Смирена, вечно вляпываешься во что-то, и не спорь! Помощи не просишь, от стражи бегаешь. Вот и будет у тебя охранник такой, от которого не скроешься, преданный и верный. Кстати, не он это, а она. Волчица. Как назовешь?

— Зима, — с улыбкой прошептала девушка, поглаживая белоснежную, ещё мягкую шерсть.

И вот сейчас маленький хищник самозабвенно дрых на её кровати, уткнувшись в хозяйскую рубаху. Вызывая глухое, но почти не скрываемое, негодование Надин. Все ночи после привязки Зима проводила подле Смирены, но сегодня такой день (и ночь), когда им придется побыть порознь. Оттого девушка укутала волчонка, чтоб тот чуял подле себя хозяйский запах. Иначе изведёт весь дворец тоскливым воем.

Джанибек не возражал, более того — самолично на следующий день Драгомира поблагодарил за подарок. Страх потерять Смирену намертво въелся под кожу, но услышав от волхва ЧТО может этот волк… ослабли тиски, что сжимали сердце.

Свита и охрана не оставляла молодоженов ни на минуту, но это уже были мелочи. Главное свершилось — для всех и каждого на этом свете они муж и жена. После всего, что было, пережить свадебный пир — пара пустяков. Ради Смирены, ради того, как сияют её глаза при виде родных и подруг за столами, он загонит поглубже желание, что уже мучительно разливается по венам.

По миргородской традиции усаживают молодых в центре главного стола, что стоит на небольшом помосте. Подле невесты — сам каган, а Джанибеку в собеседники достался князь Велеслав. Может и серчал бы, брови хмурил да собственная жена лишь раз пальцами по ладони провела, с улыбкой в глаза глянула — и вмиг растерял свой суровый вид. Знает валорка к князю подход, а в нынешнем положении — тем паче.

Первым слово взял каган. Поднял золотой кубок, хищно рубинами украшенный, и заговорил медленно и неторопливо:

— Мы, валоры, всегда были горды. Всегда кичились ратными подвигами, богатством и древностью. Мы свысока смотрели на всех соседей, особенно — на север. И этот север преподнёс нам урок. Послал нам ту, что не только похитила сердце моего старшего сына, но и бесстрашно спасла наш город, спасла тысячи жизней чужих для неё людей. Рискнула жизнью, ничего не требуя взамен. Валористан привык платить, но за такое мы не расплатимся никогда. Можем лишь благодарить Небо за посланный нам великий дар. Дар, который излечил наше высокомерие. Я рад и счастлив, что у моей страны, у моего сына — такая кагарат! Живите долго и счастливо, дети!

— Долго и счастливо! — многоголосым гулом пронеслось по пиршественному залу.

Джанибек лишь чуть отпил из своего кубка. Молодоженам, по традиции, разбавленного вина наливают, чтоб будущую ночь не портить. Опалил Смиренку жарким взглядом, поднес её ладошку к губам, нежно целуя. От слов кагана разрумянилась, а теперь и вовсе покраснела, как маков цвет.

Мгновенно девичьи столы защебетали да пристали с расспросам к рысям: это у миргородцев обычай такой — прилюдно женам руки целовать? Неведомо им, что когда мужчина любит, не стыдится и не скрывает этого. Ему тогда и обычаи, и всё, что вокруг, не помеха вовсе. У многих красавиц под яркими нарядами сердечки от увиденного затрепыхались — неужели так бывает? Мне бы такого мужа!

А опосля здравиц от князя и наставницы, начало потихоньку веселье обороты набирать. Поначалу музыканты наигрывали тихонько, чтоб разговорам не мешать. А после уж которой чарки и мелодии громче, скоморохи миргородские выскочили да жонглёры валорские. Веселили публику кто во что горазд. Кто кувыркался да друг друга вверх подбрасывал, заставляя публику ахать, про еду забывая. Кто играючи подхватывал яблоки, тарелки и ножи, ничего не роняя.

Далее рыси, после кивка наставницы, вышли. Пели хором, да так душевно, что подпевали даже валоры, которые слов не знают. А уж любимые боевые песни дружинники ревели во всю глотку, подталкивая в бок соседей — мол, чего молчишь? Мычи как можешь!

Опосля песен плясали девушки чудно, но интересно больно. Вроде ж в брюках да коротких камзолах, а смотреть скабрезно на них никто не смел. Честь девичья не в том, что платье в пол, а в том что в глазах её, в каждом жесте. И в мыслях. Это каждый гость понял особливо и сразу. Оттого лишь с восхищением смотрели на “рысей” десятки тёмных глаз.

Но и миргородцы не скучали. С особым интересом глядели, как вышли в центр залы несколько артистов, а в руках привязанные к веревкам огненные бутыли. За окнами дворца уж вовсе стемнело, и хоть многочисленные светильники разгоняли тьму, а все одно — красочное зрелище вышло. Ох, и изумили зрителей! Эвон как ловко вертели да оборачивали вокруг себя, с бешенной скоростью. Словно обручи горящие в руках. И так вертят, и эдак! Дух захватывает. Да только едва они закончили, как со смехом вскочила с места Лера-огнёвка.

— Стой! Куда? — рыкнул Драгомир, да только разве ж её удержишь?

Выскочила в центра зала и давай тоже самое делать. Да только нет у неё ничего в руках! Окромя огня, что на ладонях послушным клубком пляшет. То гирляндой над головой вьётся, то вокруг рук в три оборота кружит, да не один там шар и даже не пяток! Тут уж валорам оставалось нервно сглатывать да отчаянно в ладоши хлопать. Да что ж это за Миргород, раз такие там женщины водятся?

А Лерка так и вовсе расшалилась — со смехом огненную птицу создала, с роскошным красно-жёлтым длинным хвостом и крыльями. Локтей в пять, не меньше. Красива — глаз не оторвать, каждое перышко, как настоящее! Запустила небрежно под потолок, и та, взаправду маша крылами, круг сделала, а потом ещё и над гостями пролетела, заставляя некоторых головы пригибать. Вот тут уж обомлели все до единого.

Ухмыльнулся волхв, её муж, встал и взмахнул небрежно пальцами. Тотчас из фонтана, что в углу журчал, будто выплеснуло водицу. Под громкое “Ах!” обрела полупрозрачную синеву и форму коршуна с хищным клювом, раза в два больше огненной. Стрелой бросилась она за жар-птицей. Затаив дыхание, следили гости и хозяева за погоней, больше похожей на танец: высоко под потолком, меж колоннами ловит добычу, но та раз за разом исчезает. То камнем вниз, сложив крылья, то взмывая вверх. Гости, все как один, каждый кульбит ахают и охают. Кто руками всплескивает, кто дёргается в стороны, будто полету помогает. Себя позабыли восхищенные зрители. Кружили, кружили, наконец обнял орёл огненную птицу крылами, и с легким шипением исчезло всё.

Незнамо как, но умудрился Драгомир в пылу погони двух стихий встать и подойти к миниатюрной жене. Хмуро зыркнул да придержал за плечи, до того как она самую малость пошатнулась.

— Отшлёпаю, — прошипел недовольно, больше для проформы.

— Со мной всё хорошо! — улыбнулась Лера в строгие серые глаза.

— Врать, мышка, ты так и не научилась.

— Не ворчи, сегодня же праздник.

— Потом с тобой поговорю, — увёл жену к столу, приобняв за хрупкие плечи. Шалит огнёвка, в силу возраста забывает, что тягости. Оттого за двоих над ней бдит волхв. Вот только и отругать её толком не получается: подойдет, обнимет изо всех силёнок, прижмётся и весь запал ворчать как рукой. Только целовать и остаётся.

— И много таких шаманов в Миргороде, Гюнеш? — каган смотрел спокойно, но Смирена уловила огонёк беспокойства на дне его глаз.

— Вообще хватает, но таких сильных, как Драгомир, немного, — чуть слукавила, не желая будить в валорце желание уничтожить опасность до того, как она начнёт угрожать.

— Остаётся радоваться, что княжество далеко отсюда, — пробормотал правитель.

— Твоя дочь, каган, не слабее нашего волхва.

— Это да! — мужчина посветлел лицом, но тут же нахмурился, — но я опрометчиво разрушил их храм. Говорящих с Тьмой кроме неё, больше нет.

— Если на ваших землях есть дети, у которых похожие с Тамирис способности, то ей следует поговорить с Драгомиром. Он строит школу, чтобы обучать ребятишек своим умениям. Возможно там найдется место для таких, как она.

— На “наших” землях, девочка, — поправил он Смирену, — уже на “наших”. Но я поговорю с дочерью. Возможно, позже Тами этим займётся.

Смирена почувствовала прикосновение к руке и повернулась. На вопросительный взгляд Джанибека ответила короткой улыбкой. Да что ж ты беспокойный такой! Всё нынче хорошо и не может быть по-другому.

А веселье меж тем идёт своим чередом: чарки подымаются, смех, веселье, музыка. Слуги приносят всё новые и новые блюда, столы ломятся от обилия мяса и овощей, приготовленных всеми возможными способами. Ароматы витают такие, что даже самые пресыщенные сглатывают слюну, а глаза разбегаются от многоцветья разложенного на золотых подносах. Еда, в валорском мироощущении, это символ щедрости и единства. Совместная трапеза объединяет людей и укрепляет связи. Считается, что подача обильных угощений во время свадебного застолья — это способ проявить уважение и гостеприимство, добавляя и увеличивая общую радость. Оттого ничего не жалеют для праздничного застолья.

Миргородцы не поленились, даже музыкантов своих привезли. Те и заиграли что-то бравое, когда четыре девчонки в зелёных камзолах вышли в середину залы. Сабли у каждой на валорский манер, чуть изогнутые, разве только лезвие чуть уже, да гарда под женскую руку. В каждой руке по клинку! Разве так можно? Встали “рыси” на значительном расстоянии и начали, лениво играя кистями обеих рук, синхронно вращать сабли. То вместе, то порознь, едва ли не в разные стороны сабли вьются, а не сталкиваются друг с другом! Ещё и мелодия ускоряется, как и движения воительниц. Мелькают сабли с бешеной быстротой, пока их с улыбкой, играючи, вращают, да не абы как. Чувствуется что и в битве сие применимо будет, чтоб противник близко не подобрался. Так девушки ещё и сами на месте не стоят, мягко переступая, вокруг себя вертятся в смертельном танце. Красиво, глаз не оторвать, со свистом рассекают воздух клинки, всё быстрее и быстрее.

— Чтоб я сдох, вон та левая синеглазка моей будет, — шепчет восхищенно кто-то из бейлюков.

— На такой только жениться…

— А я и хочу!

— Руки у тебя коротки. Да и вторую жену с ней заведёшь, — хмыкает его сосед.

— А я уже не хочу вторую…

Резко обрывается мелодия и резко опускаются в пол клинки. Зал взрывается восторженными аплодисментами и улюлюканьем. Девушки смущенно улыбаясь, кланяются и возвращаются на свои места. Кто-то из слуг уносит сабли, на поясах у рысей остаются более привычные кинжалы. С ними сподручнее на близкой дистанции.

Ухмыляясь, Яра с Драгомиром встают из-за праздничного стола и спускаются к гостям. Миргородцы начинают посмеиваться и нетерпеливо ёрзать на стульях. Знают уже, что эта насмешливая парочка не позволит усидеть на месте самым спесивым и бородатым. Словом заденут не хуже хлыста.

Но те решили начать с женского стола. Мужчины тут более заскорузлые, надобно им наглядный пример показать, какое далее веселье предстоит. Девушки-рыси, подружившись с валорками, со смехом вытаскивают одну за другой на простенькие конкурсы. Которые вызывают немалый ажиотаж и воодушевление — мужчины болеют за ”своих” со всей страстью шумной валорской души. Смех, крики, слова ободрения… Ох и азартны, не пойми кто более — девушки или степенные главы семейств с окладистыми бородами. Позабыв про еду и питьё, отцы “победительниц” вскакивают, вопят и радуются так, словно добыли сундук с золотом. Дочь в честной борьбе обошла всех! Ай, да молодец, знай наших! Раскрасневшимся победительницам Яра вручает приятные любому женскому сердцу вещицы — драгоценные броши и украшения для волос. От такого радость переполняет пуще прежнего. Когда гости понимают, что за выигрыш будут подарки — от желающих было не отбиться! Это ж не только весело, но и выгодно! Ай да свадьба!

Потому, когда конкурсы для мужчин настали — тут уж самые ленивые с мест повскакивали, путаясь в полах халатов. А что? Чем я хуже? Живот победе не помеха. Дружинники миргородские особо не участвовали, давая возможность валорам всласть повеселиться. Им-то оно привычно, а басурманам — нет. Эвон как горят азартом тёмные глаза, пущай соревнуются — не жалко.

После конкурсов решено было перерыв сделать, чтоб дух перевести. Опять здравицы зазвучали, с удивлением Дивляна слушала как нахваливают её дочь спесивая валорская знать. И хотя понимала, что лесть дворцовую никто не отменял, но все до единого превозносили беззаветную храбрость миргородской княжны. Не верилось даже что о её дочурке такое. Только-только в коротких рубахах бегала, смешно перебирая толстыми ножками — и вот, подвигами себя украсила да замуж пошла в далекие земли. Отрадно, что полюбили её тут, что муж да свёкр души в ней не чают, а все ж таки… Как теперь без востроглазой дочери дома? Не услыхать более её стремительных шагов да звонкого по палатам: “Матушка!”.

— У меня были те же самые чувства, — тёмные глаза кагана посмотрели с пониманием, — несмотря ни на что хотелось сгрести дочь в охапку и увезти домой. Для нас наши дети навсегда останутся детьми. Которых хочется держать подле себя и ревниво оберегать.

— Доля женская такова, что предначертано уходить из родительского дома. Они за счастьем уходят, а мы, осиротевшие, остаёмся, — голос Дивляны дрогнул.

— Значит, найдем утешение во внуках, княгиня.

— Твоя-то Тамирис — постарше, моя сама ещё ребёнок.

— Небо решает, кому и когда послать дитя. Нам остаётся лишь ждать и благодарить. Давай лучше поднимем кубки. Не стоит портить праздник нашим детям, они сегодня счастливы.

Глянул каган в пиршественную залу. Кругом улыбки, смех. Полны тарелки и блюда, слуги снуют туда-сюда, сбиваясь с ног, чтоб все гости довольны были. За каждым столом разговоры ведутся, кто былое вспоминает, кто за жизнь свою рассказывает, хотя под хмельком привирает маленько. Сегодня простительно.

За столом среди бейлюков шепоток прошёл, один из воинов даже склонился к Ришаду посоветоваться на ухо. Тот, словно почувствовав взгляд кагана, повернулся и успокаивающе кивнул, мол, хорошо всё, нет повода для беспокойства.

Всего лишь восхищённая девичьим танцем с саблями каганская гвардия испросила разрешения свой танец исполнить. Чтоб не хуже быть. Боевой валорский танец — энергичный резкий, должен поднимать дух перед битвой. Мужчины танцуют его в круге, когда каждый выходит в центр, демонстрируя собственную ловкость. Вроде простые движения, но не каждому под силу сделать это красиво. Ноги гарцуют, имитируя лошадиную поступь, руки то подымаются вверх, то машут, имитируя удары. Чередуется в такт мелодии движения ног и взмахи оружием.

С десяток молодых воинов вышло, поклонились сперва главному столу, получив одобрительный кивок каганчи. Тот хоть и шептался с молодой женой, но ради валорского танца оторвался от нежного ушка.

Визгливые дудки и свирели как нельзя кстати подходили для аккомпанемента. Будто сами подгоняли ноги, взмётывали руки. Валорские зрители радостно загомонили, захлопали, поддерживая танцоров в парадной, начищенной до блеска, форме. Один за одним выходили в круг воины, под весёлое улюлюканье. Не выдержав, вскочил на ноги и сам нур-бейлюк. По-молодецки поведя плечами, Ришад вышел в центр. Несмотря на убелённую сединами голову, резкие, мощные движения танца, угрожающе сдвинуты брови… Грозен начальник каганской гвардии, ох и грозен! Никто с ним не сравнится!

А вот и дерзость с русыми косами! Не скрывая смешинок в глазах Веселинка, одна из шестерых рысей, юркой змейкой вклинилась в круг. Мужскую партию ведет, ловко подстраиваясь под движения слегка опешившего Ришада. Да это ж… это ж…. так немыслимо красиво оказывается! Стан тонкий да длинные ножки в узких брючках будто созданы для этого танца. Легко и грациозно пляшет девушка, на самые носочки встаёт, то трепетной ланью, то мягкой поступью хищницы. И как про сей танец узнала?

Откуда ж валорам знать, что в “Рысином логове” парные танцы за двоих учат. Парней нет под рукой, вот попеременно в пары и становятся. А у Веселинки завсегда этот танец ловчее других получался. Взмётываются косы, белозубо улыбается рысь да прямо в строгие глаза нур-бейлюка. Дерзкая! Тот хмыкает и достает из ножен оружие — самая сложная часть танца, не может девчушка его знать. Филигранная точность нужна и владение собственным телом, не сумеет! Но не тушуется нахалка синеокая, следом свой кинжал достала! Повторяет движения мужчины, ничуть не хуже выходит, грациознее даже. Напряженно переводят с одного на другую взгляды бейлюки в круге — разнимать танцоров али подождать пока?

Подавшегося вперед Джанибека, что собирался рявкнуть на танцоров, останавливает твёрдая ручка жены.

— Подожди.

— Уверена?

— Пусть пляшет. Всегда у Веси ладно выходило.

— Лишь бы не покалечилась…

— Кто, она? — весело смеётся Смиренка, поддерживая хлопками подругу.

Вслед за ней не отстают и миргородские. Ох и огонь у нас девки, не чета местным!

Не смолкает музыка, продолжают хлопать изумленные бейлюки и гости за столами. Уже и дышат тяжело оба танцора да только никто никому уступать не хочет. Раз за разом слышен звон оружия, которое скрещивают, имитируя удары. Все быстрее и резче, вокруг своей оси и выпад, уклонение и взмах на всю длину руки.

И вдруг — шафранно-желтый вихрь врывается в круг танцующих! Скромная, тихая Лейли, что уговорила отца взять её на пир. Где смелости набралась — неведомо, но, гордо задрав подбородок, оказывается меж двух танцующих. Ничуть не испугавшись обнаженного оружия и множества мужчин вокруг. Гибким движением руки словно отсылает рысь прочь, умоляюще глядя той в глаза. За отца испугалась, да и каган разгневаться может. Рысь, поняв задумку, коротко кивнула и отступила в круг бейлюков. Те уважительно расступились, не решаясь ненароком задеть Веселинку.

Лейли грациозно начинает вести женскую партию, взмётывая над головой широкие рукава, отделанные крыльями из полупрозрачного шёлка. Будто стрекоза над летним озером, легкая, воздушная. Женщину нужно защищать всегда, даже в танце. Оттого оружие загнано в ножны, а движения мужчины становятся мягче и медленнее. Оберегающими, будто укрывает от бед. Почти не дыша, девочка опустив глаза, делает несколько кругов мелким плывущим шагом и уловив останавливающий жест отца, замирает. Следом замолкает и музыка.

— Мы перестали воевать, но не перестали соперничать, — хмыкает Джанибек.

— Для обеих сторон это полезно. И не скучно, — улыбается кагарат.

Видимо танец понравился и правителю, он делает взмах рукой и подзывает друга ближе к столу. Тот, крепко держа дочь за руку, уважительно склоняет голову и делает приглашающий жест своей “сопернице”-рыси. Не решаясь, впрочем, коснуться девушки.

— Друг мой, ты заставляешь меня верить, что старость над нами не властна, — хмыкает каган.

— Мой повелитель, ты — слишком добр.

— Во всяком случае все, кто сейчас глядят с интересом на твою красавицу-дочь, лишний раз убедились, что она под надёжной защитой.

Взгляд Ришада мгновенно тяжелеет, собственниками остаются валоры, особенно если дочь — единственная. Каган делает знак рукой и нур-бейлюку преподносят усыпанный драгоценными камнями широкий пояс. Смирена, подмигнув девчонкам, не остается в долгу — юной примирительнице достается гребень с самоцветами, а подруге — изящные серебряные наручи.

Соперники по танцам возвращаются на свои места, гости потихоньку возобновляют беседы, слышны перезвоны кубков, звяканье приборов. Пир идет своим чередом, сменяются блюда, подливают в кувшины хмельные вина. Музыканты веселят душу, то и дело слышны восклицания и взрывы смеха.

— Сладкая, как думаешь, если мы сейчас сбежим — они заметят? — в карих глазах блестит лукавое веселье.

— Как это — сбежим? Это же свадебный пир в нашу честь.

— Вот именно! В нашу честь, не обязательно в нашем присутствии. Посмотри как всем весело, еды и вина вдосталь. Пусть дальше празднуют без нас. У меня уже в глазах темнеет, как хочу тебя поцеловать, — в голосе появляются хриплые нотки, — и не только…

— Джан!

— Да-да, именно так ты будешь стонать моё имя.

— Подожди. Есть ещё кое-что.

Отодвинув похожий на трон, стул, встала молодая кагарат. Вмиг стихли все разговоры. Десятки глаз уставились на хрупкую фигурку, увенчанную солнечным кокошником. Хороша, будто посланница неба — сверкающая, юная, излучающая счастье.

Подхватив платье, Смирена аккуратно спустилась с помоста в центр пиршественной залы. Посмотрела на сидящих за столами людей, тех кто пришёл сегодня разделить с ней радость. Как их много! Но отчего-то — не страшно. Помолчала, подумала, будто в себя заглянула. Чуть улыбаясь, заговорила, вспоминая былое. Беседуя с каждым в этой зале, как с другом.

— Когда-то, давным-давно, дорогие гости, я первый раз увидала своего будущего мужа. На своём первом пиру. Это было в Миргороде, на свадьбе у моей наставницы — Яры. Тогда Джанибек, услыхав её пение для мужа, сказал, что умер бы от счастья, если бы его женщина спела ему так же. Я запомнила это и дала себе слово, что когда-нибудь, на нашей свадьбе, спою именно эту песню.

Пиршественная зала в предвкушении замирает, кажется даже огонь в светильниках перестаёт потрескивать, вытянувшись в струнку. Ветер прекратил перебирать занавески, деревья за окнами не шепчутся, смолкают. Смирена делает знак своим музыкантам и, глядя прямо в расширенные от изумления карие глаза, начинает тихо и нежно:

Если б не было тебя,

Скажи, зачем тогда мне жить?

В шуме дней, как в потоках дождя,

Сорванным листом кружить.

Если б не было тебя,

Я б выдумала бы любовь.

Я твои в ней искала черты,

И убеждалась вновь и вновь,

Что это всё ж не ты.

Если б не было тебя,

То для чего тогда мне быть?

День за днём находить и терять,

Ждать любви, но не любить.

Если б не было тебя,

Я б шла по миру, как слепой,

В гуле сотен чужих голосов

Узнать пытаясь голос твой

И звук твоих шагов.

Не разум сейчас управляет её голосом. Сердце в каждом звуке, всю силу пылающих в нём чувств вплетает в каждую строчку. Никого и ничего нет сейчас вокруг, только двое — что дышат в унисон и говорят глазами. Душами тянутся друг к другу. То, что между ними, сейчас настолько явно, что ощущается всеми в зале. У кого мурашками по коже, а у кого непрошенные слёзы подкатывают. Измучилась Смиренка, когда в одном куплете слова на валорский перекладывала, но всё ж удалось, ладно вышло. Оттого восторженно замерли гости, кто на слух, а кто душой улавливая смысл.

Когда кагарат умолкает — скрип отодвинутого и стула и наплевав на всё и всех, наследник валорского престола перемахивает к ней через стол! Не желая терять даже пол мгновения. В глазах бешеное пламя, широко раздуваются крылья ровного носа. Широким шагом Джанибек приближается и склоняется над девушкой. Тяжело, рвано дышит. Властно берет её лицо в свои ладони:

— Ты мое предначертание, мой рок, моя неотвратимость. Люблю тебя больше жизни.

Прикрыв глаза, благоговейно касается девичьего лба губами. Как в её стихах — от любви почти больно. Как и от неожиданного подарка, от признания что заставляет пылать и переворачивает душу.

— И я тебя люблю, — тихонько шепчет Смирена. Наверное ради неё, ради этого мгновения он пришёл в этот мир. Всю жизнь шёл к своей девочке, не осознавая этого. Чтобы пережить нахлынувшую сейчас лавину. Восторга, щемящей нежности и жгучего желания.

— Прошу, давай уйдем прямо сейчас, — хрипит Джанибек, едва проталкивая слова в глотку.

— Ещё пару мгновений, — она кладёт свои ладони поверх его, — пожалуйста.

Когда вот так глядит Смирена — не может ей отказать. Ни сейчас, ни когда бы то ни было.

— Как скажешь. Всё моё время, как и жизнь, принадлежит тебе, Крошечка.

— Я всего лишь брошу букет. Мы же должны подарить кому-то надежду на счастье, правда?

Стоять рядом с ней, улыбаться в счастливые небесные глаза и ловить ответную улыбку — на несколько мгновений они позабыли обо всём на свете. Что вокруг пир, приглашённые гости… Которым оставалось только любоваться чужим счастьем. Кто-то тихонько всхлипывал, а кто-то кусал губы, в который раз убеждаясь, что потерял Гюнеш-хани навсегда.

Рука об руку молодожёны вернулись к столу. Подхватив букет, Смирена подошла к краю помоста. Сидящие за столами, будто отмирая от наваждения, зашевелились, зашептались. Повытягивали шеи, ожидая очередного сюрприза.

— Гости дорогие! Многие, наверное, уже слыхали про обычай миргородский с невестиным букетом. Так вот, примета сия, ежели девушка ловит этот букет, работает безотказно. Проверено и не единожды. И не просто она замуж вскорости выходит, а по большой любви. Я сама такой букет споймала на свадьбе у Яры. Есть кто хочет судьбу испытать да суженного обрести? Чтоб любил горячо и крепко.

О, с каким весёлым визгом повскакивали девушки со своих мест! В ярких нарядах — от пламенно-красного до всех оттенков сиреневого и желтого. Полупрозрачные платки, в цвет платьев, струятся по плечам и спине, окутывают, ласкают при каждом грациозном движении. Позвякивая золотыми украшениями на шеях и в тёмных косах, немедля сбились в весёлую кучку. На них сегодня — все богатства семьи, лучшие парча и шелка, лучшее золото и самоцветы. Всё, чтоб переплюнуть остальных. Порой даже снято с жён и отдано дочерям. Ведь за счет их удачного замужества можно неплохо поправить дела семьи.

Это понимают и сами девушки, оттого охотно повскакивали со своих мест. Причем вперед выступили видимо, те, кому совсем уж “замуж невтерпеж”. Хоть и глаза в пол опущены, но плечи расправлены, чтоб никакая нахалка с дальних рядов не пролезла. Пытались было кто-то из мужчин на своих дочерей шикнуть, да пристыдить — да куда там! Это вроде как ещё один конкурс, да только приз-то — ого-го! За такое соседкам можно и глаза выцарапать. А вдруг ещё какой наследник престола посватается? Пусть даже иноземный?

В последний раз вдохнула Смирена нежный аромат нарциссов. Перевела счастливый взгляд на Драгомира. “Спасибо”, - прошептали губы. Кто бы ещё мог такое чудо сотворить? Волхв едва заметно дёргает уголком губ, но глаза теплеют. Смиренка и ему как сестра младшая, чай на глазах у него выросла. Сколько раз ушибы да царапины её залечивал. Последний раз в Вышеграде? А хотя нет, тут уже, в Алтын-дагаше, разгладил шрам от сабли на ладной спинке. Перевел взгляд на каганчи. Если бы не видел какой любовью его душа к княжне пылает — ой несдобровать валорцу! И не глянул бы, что наследник и шурин князя.

— Готовы? — Смиренка повернула спиной, широко размахнулась… Ох и визг! Такой, будто стадо поросят на пир загнали, вот-вот зацокают копытцами по коврам.

Любопытные зрители со своих мест повскакивали, разглядывают кучу малу. Попадали девушки на пол, смешались яркие платки, косы, крики. Кажется, на ком-то затрещала ткань, кто-то заверещал, призывая всех шайтанов на голову. Букет-то хоть уцелеет?

Яра хотела было встать да самолично растащить “невест”, только из под чьей-то могучей, похожей на бычий окорок руки, юрко выползла фигурка. Потянулась змейкой и с улыбкой встала на ноги. Одной рукой поправляя растрепанные волосы, а второй продолжая прижимать чуть примятый букет.

Дружное “О-о-о-о!” — прокатилось по залу.

— Лейли?! Даже не думай! — ошеломленный нур-бейлюк вскочил на ноги и решительно подошел к дочери. В душе боролись гордость за неё и гнев ревнивого отца.

— Я пока не собираюсь. Но букет был такой красивый, что я не смогла устоять, прости пожалуйста, — и ведь вроде раскаивается, лицо в цветах прячет, а в глазах проказливые огоньки. Ох, пусть делает что хочет, лишь бы не лежит болезная да недвижимая. А ведь и тут Смирена-кагарат подсобила, да так, что не расплатишься.

Менее удачливые соперницы постарались подняться на ноги быстро и, по возможности, грациозно. Правда кто-то прятал под платком оторванный рукав, а кто-то высматривал оброненную серьгу с оханьем и тихими ругательствами. Беспощадны женщины в битве, пусть даже за букет и призрачную надежду выйти замуж. Тем приятнее победа.

В этот момент заговорил Джанибек. Громко и властно, с той мягкой ленцой, от которой у Смирены тотчас мурашки на руках дыбом вставали.

— Cейчас, гости дорогие, мы с моей кагарат вас оставляем. Пейте, веселитесь, радуйтесь за нас. А мне пора выполнить строгий наказ моего отца и вашего повелителя — заняться наследниками.

По залу прокатились смешки и одобрительные возгласы. “Счастливец!” — крикнул кто-то осмелевший.

Каганчи хмыкнул, повернувшись к отцу, кивнул на мягкую улыбку сестры и недовольно поджатые губы князя. Делая вид, что не замечает как его сердито дёрнули за руку:

— Не терпится, любовь моя? — он с весельем в в глазах повернулся к жене.

— Ты! Зачем говорить об этом вслух? — прошипела пунцовая от злости и смущения Смирена.

— Надо было сказать, что мы идём играть в шахматы? Думаешь кто-то бы поверил?

— Ты понял, о чём я!

— Прибереги пыл, сладкая. Чуть-чуть осталось. О, Небо, как ты красива в своей ярости! Давай я перекину тебя через плечо и унесу, а? Мне до смерти надоели эти церемониалы.

— Нельзя! — уловив голодный огонёк в глазах, Смирена тянет его за руку вниз, чтоб спуститься с помоста и повернуться к главному столу. Там они кланяются правителю, матушке и князю. Благодарят за материнскую любовь, братскую заботу и отцовскую щедрость. Вслед, со своих мест за главным столом поднимаются женщины — они, по обычаю, должны сопроводить молодую кагарат до дверей покоев. Джанибек скрипит зубами, но стоически терпит. Хотя выдержка уже трещит по швам.

Их процессия медленно следует к выходу из зала. Миргородцы вполголоса зубоскалят, желают каганчи “сил да твёрдости”. те что поскромнее — глаз не сомкнуть да не опростоволоситься. Но самого срамного всё же выкрикивают, ибо за спинами молодых лебедушкой княгиня Дивляна плывет, как при ней-то? Следом со своих мест “рыси” встают. Хоть и пели, веселились, а дело наперёд всего. И дело это — княжну охранять, Не думали, не чаяли что в дальнюю сторону их занесёт, но никто не жалуется. Каждая самолично вызвалась, разрешения у родных испросив.

Про проводы молодых организаторы как-то и не подумали особо. У валоров и вовсе такого нет — там жена молодая к мужу в покои из гарема приводится. И туда же уходит. Миргородцы провожают молодых шумно и весело, шутками и пошловатыми пожеланиями. А тут — ну да вышло как вышло.

Джанибек, если честно, и не помнил как шёл. Бережно держал крепкую ладошку жены, не спуская с неё жадного взгляда. Она вскидывала на него глаза, чуть смущенно улыбалась и мягко пожимала пальцы в ответ.

Наконец-то — золоченые двери в Четвёртый Двор. Там, где их покои, куда никому кроме семьи кагана доступа нет.

Что-то говорят женщины постарше, он кажется даже им отвечает. Мать и Яра целуют Смиренку в обе щеки, подруги с улыбкой щебечут. К нему подходит сестра. Доброжелательно глянула в глаза, потом обняла.

— Счастлив? — шепчет на ухо.

— А разве не видно?

— Тебя слишком долго муштровал отец. Ты привык скрывать чувства, Джан.

— Но не в этот раз. Я люблю и счастлив.

— И любим. Хотя как в тебя, несносного, было не влюбиться? — смеется Тами. — Иди уже. Вижу, как у тебя уши горят от нетерпения.