Глава 6

Горечь, противная, вязкая, поднялась к горлу. Смирена сжала кулаки до кровавых лунок. Одно дело знать, что где-то у него есть утеха на стороне, а совсем иное — видеть собственными глазами. Видеть чужие прикосновения на его плечах, чужие руки на его колене. Видеть и знать, что связывает их куда большее, чем просто прикосновения. Поцелуи — жалящие, головокружительные, те, от которых взмываешь ввысь, одновременно падая в бездну…

На неуловимо короткое мгновение расширились голубые глаза. Что в них мелькнуло — не успел разглядеть, но в душе странным образом поднялось торжество — ей не всё равно! Задело миргородскую гордячку, а значит не так он безразличен, как она делала вид всю дорогу. Да так правдоподобно, что едва не поверил.

Вот только слишком молниеносным было замешательство, после чего словно поставили в её душе невидимый заслон изо льда. Глаза стали спокойны и холодны. Глядел на неё Джанибек и против воли поднималось в груди восхищение — хороша! Невероятно хороша в своей свежести, за которой угадывается сила. Бешенное сочетание, но именно оно цепляет глаз и заставляет всматриваться вновь и вновь. Неуловимая притягательность тонких черт, которые не будоражат похоть, а поднимают в душе что-то иное. Невероятным вырастет этот северный цветок, если помочь ему раскрыться. И шайтан побери, тешит самолюбие, что цветок принадлежит ему. Пусть даже и не пытается перепрыгнуть на чужую «клумбу».

— Это она? — услышал Джанибек откуда-то со стороны, — твоя невеста?

— Да, — сами собой произнесли губы, — это моя будущая жена — Смирена миргородская, сестра тамошнего князя.

Женские пальцы с силой сжали ему плечи, заставив раздражённо дернуть головой. Хватка мгновенно ослабла. Три его наложницы грациозно поднялись со своих мест, подошли к перилам беседки и поклонились невесте каганчи. Все были обязаны это сделать, ибо недостижимо выше их княжна по нынешнему статусу. И по рождению.

Гордячка-Нигяр так и осталась стоять за его спиной. Надо не забыть припомнить ей эту выходку. Хотя её поведение сейчас лило бальзам на мужское тщеславие.

Глянул на Смирену и невольно сравнил с наложницами. При всей их яркой красоте, ни одна не могла сравниться с ней гордой статью. Такие как она рождаются, когда много поколений подряд красота сплетается с властью. Ни одна дворняжка никогда не встанет вровень с породой.

— Ты разрешаешь ей ходить в таком виде, господин?

Насмешливо фыркнув, Смирена, не произнесла ни слова. Развернулась и пошла прочь, словно нет ей никакого дела. Все-все силы бросила на то, чтобы держать лицо. Лучше бездыханной упадет на этой дорожке, чем выдаст хоть чем-то, как ей сейчас больно. Мерзко, гадко! Джанибек специально привел орду своих баб ей на порог. Чтобы уколоть и заодно указать на её место. Так вот, место её где угодно, только не рядом с ним! Не с тем, для которого все бабы на свете — лишь средство потешить похоть и самолюбие. Он, наверняка, не упомнит даже имени у тех, с кем делил постель. Стало тяжело дышать, а внутри ворочалось что-то колючее, остро царапающее за грудиной.

— Как прошёл твой обед, Крошечка? — полетело ей вслед. Девушка остановилась и лишь слегка повернула голову. Солнечные лучи, что настырно пробивались сквозь листву апельсиновых деревьев, ласково коснулись золотой косы. Словно нежный любовник, что подбирается к вожделенному телу.

О, Боги, неужели надругательство над едой было сделано по его приказу? Но — зачем? Чтобы поиздеваться, так гадко и мелочно?

— Прекрасно, — произнес звонкий голос, в котором пробивалась сталь, — перезнакомилась со всеми воинами в казарме, а кое-кому надавала тумаков. Их подготовка никуда не годится, каганчи. Как и умения местных поваров.

Длинноногая фигурка ушла, не оборачиваясь. С идеально-ровной спиной, шла уверенно и решительно, чуть придерживая ножны с кинжалом. Не играла бёдрами, не заманивала. Но отчего-то глаза неотрывно следили за ней, пока не скрылась между деревьями. А губы сами собой растянулись в улыбку — молодец, девочка!

— Какая невоспитанность, — прошелестела Нигяр, возобновляя разминку крепких мышц под камзолом. Но каганчи раздражённо скинул её руки.

— Не смей даже смотреть в её сторону без уважения. Пошла вон, — голос был спокоен, но девушка задрожала.

— Прости, господин! — наложница обошла его и упала на колени. В раскосых глазах заблестели слёзы, — я люблю тебя и только поэтому позволила себе вольность! Как мне загладить вину?

— Позже придумаю для тебя наказание. А сейчас — уйди с глаз.

— Я приму всё, лишь бы ты простил меня, любимый!

Мужчина поморщился и махнул рукой, отсылая вон. Нигяр не посмела перечить, с поклоном попятилась, осторожно утирая слёзы, и исчезла из беседки. Её когда-то привезли из далёкой страны Цин-дао, она гордилась своей непохожестью, редким разрезом глаз, которому завидовал весь гарем. Но при всех её ухищрениях подняться выше постоянной наложницы не получалось. Приходилось раз за разом отступать, когда каганчи указывал на её место.

Мужчина поднял глаза на оставшихся, все три смиренно стояли перед ним, не смея поднять головы. Знали, что его гнев нужно пережидать с покорностью. Да уж, ни одной из них не пришло бы в голову наброситься на него с кинжалом! Хмыкнул, а воспоминание вспышкой пробудило острый укол… чего? Жалости? Раскаяния? Вот ещё!

Джанибек раздраженно поднялся на ноги.

— Наиля! Придешь ко мне после ужина.

— Да, господин! — юная наложница вспыхнула и вскинула на него счастливые глаза. Джанибек невольно улыбнулся уголком губ на эту щенячью радость. Странно, почему ему раньше не приходило в голову, что обожание наложниц может быть притворством? Хм…Что за глупости? Они обязаны его любить и не может быть по-иному.

Смирена шагала по дорожке, идеально выпрямив спину. Чувствовала обжигающие взгляды меж лопаток и не позволяла себе расслабить ни одну мышцу. Ни за что она не покажет слабость! Непонятно зачем Джанибек решил так унизить её, но у него получилось. Наглый, вальяжный, считающий что он всегда в своём праве. Да чтоб он провалился!

Можно, конечно, объявить ему войну и стать посмешищем для всего дворца. Нет уж, она до такого не опустится. Лучше постарается встречаться с ним, как можно реже. И найдет себе как можно больше занятий. Как там говорил Добрыня? Занять голову так, чтобы засыпала, едва коснувшись подушки? Прекрасная идея! Здесь гораздо больше интересных вещей, чем бабы одного самодовольного гусака!

Надин встретила госпожу в радостном предвкушении.

— Наконец-то! У меня все готово, хани. Надеюсь, больше никаких дел не предвидится?

— Нет, — слабо выдохнула княжна. Опустилась на ближайший диван, ибо ноги от перенапряжения предательски дрожали. Устало потерла лицо, отгоняя видение Джанибека в окружении наложниц.

— Вот и славно. Теперь моя очередь позаботиться о тебе так, как полагается невес…

— Обладательнице золотой тамги, Надин, — твердо сказала девушка, убирая ладони от лица, — ни слова о том… о ком ты хотела сказать.

— Как пожелаешь госпожа.

Следующие два часа Смирена провела в вязкой полудреме. Хотя поначалу было любопытно, ибо сильно отличался валорский хаммам от привычной бани. Начать с того, что это были отдельные комнаты, прилегающие к покоям, не надо было никуда идти. Надин скала, что Говорящая с Тьмой не общалась с обитательницами гарема, оттого не ходила в их общественную баню, а потребовала построить свою.

После небольшой комнаты, где следовало на кушетке оставить одежду, служанка велела госпоже надеть забавные деревянные шлепанцы и замотаться в особое полотенце с бахромой по краю. После чего ввела в следующее помещение. Там было заметно теплее, но не душно. Воздух был ладным, согревающим и обволакивающим, не доставляющим неудобств. И как же там было красиво! Яркие мозаики на стенах, светлый с прожилками мраморный пол, казалось, светится изнутри. Над головой был высокий купол с большим количеством окошек за ажурными решетками. Света от них было столько, что Смирена растерянно замерла. Это что ж за баня такая? В ней жить можно! У одной из стен выступал мраморный умывальник, сделанный в виде створки жемчужной раковины. А чуть выше — трубки с задвижками. Как пояснила Надин — туда подавалась вода разной степени горячести — кипяток и колодезный холод.

Окатив приятно-горячей водой длинный мраморный постамент, что гордо стоял посреди комнаты, служанка уложила девушку на него. Белоснежный, с серыми тропинками прожилок, камень оказался неожиданно теплым. Он мягко начал согревать тело, а теплая вода, которой раз за разом поливали сверху, расслабляла ещё больше. Глаза закрывались сами собой.

У Надин был припасен целый поднос различных масел, притирок, настоек и особого мыла.

Смирена разомлела так, что вполуха слушала про устройство купальни, которую здесь называли хаммам. Что-то про котёл, который стоит незнамо где, и хитроумно устроенные трубы под полом. Одни сквозь отверстия в стене подают теплый пар, вторые отводят воду, которую используют купальщики.

Правда после нёги на теплом камне, Надин достала откуда-то плетенную рукавицу и начала пытаться содрать с княжны шкуру. При этом ещё увещевала, что она «нежненько».

— Извергиня! — обозвала её оторопевшая княжна, а той хоть бы что!

— Потерпи, ещё спасибо скажешь. Все тело дышать будет

А и леший с тобой, хоть до костей сотри. Так разнежило, что сил нет даже ругаться.

После злющей мочалки, что наверняка заставила «похудеть» на четверть пуда, настала очередь мыльных настоев и густых духмяных масел. Одними служанка тело умаслила, вторыми — золотую косу укутала. Розой и иными цветами пахнут, будто в саду лежишь, а не в бане паришься. Так разнежило, вот-вот в сон нырнешь окончательно. Тело от тепла и ухода будто студень стало, костей в себе не чуешь.

Дозволив блаженно расслабляться, Надин достала небольшую пиалу, насыпала туда горсть темного порошка и разбавила теплой водой. Объяснила, что сие — глина особая, на вес золота. Валорские знатные дамы используют её от нежелательных волос, съедает их начисто. Княжна было возмутилась, мол, нет у неё ненужных. А служанка чуть не в слезы — накажут за нерадивость. А ну как, гостью кто из местных пригласит в свой хаммам? А ведь госпоже совсем немного нужно, руки с ножками и без того идеальные. Пришлось смущенно соглашаться. Надин с жаром уверила, что, в отличие от валорок, ей понадобится всего пару раз обмазаться и далее надобности не будет. Светлый волос убирается насовсем, о таком счастье местные темноволосые красавицы и мечтать не могут. Всю жизнь сражаются за гладкость кожи.

Смирена закрыла глаза и полностью отдалась во власть опытной служанки. В полудреме, себя позабыв, дозволяла всё тонкости восточного ухода, когда ни один кусочек кожи без внимания не остался. Надин же оторопела, увидав белые следы шрамов на безупречно-гладкой спине. Ничего не сказала, лишь горестно вздохнула, догадываясь чьих рук дело.

Последним был расслабляющий массаж, после которого Смирену едва не на руках пришлось выносить в прохладную комнату с кушеткой. Там она послушно выпила травяной настой и прилегла. Думала ненадолго, да только Дрёма[1] увела за собой.

Разбудила её Надин, легонько потрясывая за плечо.

— Госпожа, просыпайся. Слуга от кагана пришел. Приглашает на вечернюю трапезу.

Смирена нехотя разлепила веки:

— Ох, не знаю, что ты со мной сделала, но в теле лёгкость такая, будто крылья за спиной выросли.

— Твои слова — лучшая награда, хани. Пойдем, у нас мало времени. Следует подготовиться.

Когда были выбраны рубашка и камзол, Надин усадила княжну на низкий пуф перед зеркалом, чтобы привести в порядок волосы. Сейчас, после всех процедур, они сияли, словно начищенный золотой динар, а мягкостью были подобны шёлку. Костяной гребень раз за разом мягко скользил по длинным прядям.

— За одни твои волосы, Смирена-хани, местные женщины готовы на куски разорвать.

— Почему?

— Невероятная редкость, у нас с таким цветом волос не рождаются. Любой местный мужчина женится, не раздумывая, ради обладания вот этой красотой, — валорка восхищенно взвесила в руке тяжелую копну волос.

— Хочешь сказать, что в местных гаремах нет девушек из моих мест?

— Даже в гареме самого кагана их нет, а он любит всё редкое.

— Почему же их нет? — Смирена с удивлением посмотрела на служанку сквозь зеркало. Та нахмурилась, но всё же нехотя ответила.

— Потому что ваши женщины странные, они предпочитают смерть жизни в неволе. Я слышала, что их даже не берут в плен при набегах. Потому что или убьют хозяина, или умрут сами. Почему вы такие?

— У нас пословица: лучше быть в гробу, чем рабу.

— Но это неправильно!

— Это наша правда, мы не можем по-другому. Не можем быть вещью, которую купили. Не можем делить своего мужчину с кем-то ещё. По доброй воле отдадим всё, не раздумывая. А вот заставить нас нельзя, дороже выйдет.

— Мне… мне сложно принять это.

— Я же не призываю тебя стать похожей на меня, — усмехнулась Смирена, — мы разные — и это хорошо. Есть чему друг у друга учиться.

— Госпожа, я закончила. Ты не передумала насчет украшений? Может хоть серьги?

— Надин, ты же видела, мне не идет золото. Да еще такие крупные кольца.

— Но… но женщина без украшений — это упрек в сторону её мужчины.

— Мужчины у меня нет, так что упрекать некого. Вот, тамгу на шею надела и хватит.

— Но ты и её спрятала под рубашку! Едва цепочка видна!

— Кому надо — тот знает. А хвастать об особых правах я не буду.

Смирена поднялась с пуфа и надела протянутый служанкой камзол. Тёмно-синего бархата, вышивка шелком да серебром по высокому, под горло, воротнику и рукавам. Спереди тесьмой да шнурами горизонтальные полосы особым образом пришиты, так, что и пуговиц под ним не углядишь — не понятно, как застегнут и на чём держится. Светло-песочные брюки из замши да сапоги высокие, как привычно. Перевязь с кинжалом и ещё один, спасительный — за сапог. Сколько раз уж выручал.

Сквозь сад нынче не пошли, через иные двери вышли, те, что сразу в третий двор выходят. А там уж слуга дожидается, из бейлюков. Поклонился уважительно и повел за собой. Надин рядышком семенит, ни в какую не желает хозяйку одну отпускать. Под опеку взяла юную госпожу, как наседка вьется над ней.

Царедворцы, те, что познатнее, подходят и витиевато здороваются. Ясное дело — почву прощупывают, новый сильный игрок при дворе появился, надобно считаться. А ещё лучше на свою сторону перетянуть. Те, что помладше рангом — стороной обходят. Не разобрались пока, как себя с гостьей вести. По правилам и обычаям — осудить надобно за вид непотребный, да только тамга кагана у ней на шее, и кинжал в ножнах. А им, сказывают она весьма умело владеет. А ещё слыхали, как халиде-гарем сегодня от Джанибека досталось? Говорят, едва жива осталась, настолько в ярости был каганчи. Хотя, ясное дело — невеста ж его. Подождите, это точно она или князь другую сестру прислал? А кто их разберёт, этих русов. Но что-то уж больно много событий вокруг миргородки. Нет-нет, давай-ка обойдем её другой дорогой. Там наверху дерутся, а в нас камни да булыжники летят.

Смирена, расслабленная и в благодушном настроении, дошла до комнаты, в которой каган сегодня решил отужинать. Он часто менял их то ли из-за видов из окна, то ли чтоб запутать возможных заговорщиков. Поговаривали, что и спит правитель часто в разных комнатах, не там, где собирался.

На сей раз в качестве трапезной была выбрана комната с видом на сад и алеющий закат. Роскошное убранство мягко сияло и переливалось от огня множества свечей, что предусмотрительно разожгли слуги.

Помимо самого кагана за низким столом, заставленным яствами, восседали его дети. Джанибек, завидев невесту, чуть нахмурился — что за штаны?! Такие светлые, будто и нет вовсе, ноги словно голые! Маликсар, напротив — широко заулыбался. И без того был счастлив, что отец позвал на ужин, а уж когда узнал, что миргородская гостья тоже будет — едва не захлебнулся от восторга.

— Проходи, Гюнеш, раздели с нами скромную трапезу, — гостеприимно взмахнул рукой каган, указывая ей на место подле… Маликсара. Не знала, чем руководствовался каган, но на душе полегчало, что не придется весь вечер сидеть с каганчи бок о бок. Кивнув, бросила на правителя короткий взгляд, который он, разумеется, прочёл.

— Благодарю, — грациозно опустилась на подушки.

— Рад снова тебя видеть, дорогая. Прекрасно выглядишь, — медленно, с ленцой, поприветствовал невесту Джанибек. А ведь что-то в ней изменилось. Она выглядела не просто отдохнувшей, во взгляде появилась особая манкость. Так может выглядеть только абсолютно довольная собой и жизнью женщина. И если бы не был уверен в её верности и высоте стен гарема, подумал бы, что тут замешан мужчина.

— Ты заходил в гарем, сын?

— Да. Надо было уладить недоразумение с едой. Думаю, халиде уяснила, что у моей невесты должно быть всё самое лучшее.

Ах, вот оно что! Значит за испорченным обедом стоит не каганчи? Хм, значит на полмизинца он менее подлый, чем о нём думала. Вот только зачем демонстрировал хоровод своих баб? Чтобы лишний раз самолюбие потешить?

— Правильно сделал, сын. Давайте-ка, наконец, приступать к трапезе. Слуга ранее уже попробовал все блюда. Отправления можем не опасаться.

Смирена покосилась на стоящего за спиной кагана. Это вот он что ли первым пробует пищу? Та еще работёнка.

Мужчины называли блюда, и слуги накладывали еду в тарелку. Смирена раздумывала, с чего начать. Всё выглядело аппетитно и необычно.

— Попробуй, вот это мясо горного оленя, запеченное в виноградных листьях, — предложил Малик, заметив затруднения девушки, — а ещё фаршированная бараниной айва, там интересное сочетание специй. Вот эти рулеты — вообще мои любимые, там внутри мясо гуся, плов и миндаль.

Смирена не стала отнекиваться. Действительно — интересно. Хотя на её вкус было слишком много мяса, всё ж таки мужчины за столом. Она предпочла овощи — баклажаны и сладкие перцы. Тонко нарезанные, молниеносно обжаренные или бережно запечённые. Дворцовые повара все силы прикладывали, чтобы из каждого ингредиента выжать максимум. Кусочки таяли на языке, выдавая симфонию вкусов и оттенков.

За столом перебрасывались ничего не значащими фразами, говорили о блюдах и способах приготовления. Пока, наконец, слуги не убрали со стола и не подали чай, фрукты и сладости — халву, пахлаву и рахат-лукум. Смирена, устав от неизвестности, не стала ходить вкруг да около.

— Я бы хотела спросить о сегодняшнем. Кто такие «отступники»?

Мужчины переглянулись.

— Позволишь, отец? — вмешался Джанибек. Каган расслабленно махнул рукой, разрешая. Отклонился в сторону, удобно опираясь локтем на подушку. — Поначалу мы считали их кучкой безумцев. Валористан поклоняется вечному Небу, но мы терпимо относимся к другим верованиям. Ибо считаем, что они стоят ниже Неба, а оно надо всеми. В наши храмы может войти любой и помолиться своим богам, главное — не мешать другим делать тоже самое. Поначалу, когда отступники врывались в молитвенные дома и начинали проповедовать, их попросту со смехом выгоняли. Но число последователей росло, от слов они перешли к делу — начали поджигать храмы и убивать служителей. С семьями, никого не жалея.

Смирене поневоле пришлось смотреть на собеседника. Джанибек чуть повернул голову в сторону и задумчиво хмурился, вспоминая. Глаза ловили последние пурпурные всполохи заката. В свете задрожавшей свечи лицо стало более хищным, замкнутым, а низкий баритон мягко обволакивал. Хотелось слушать ещё и ещё. Каганчи умел не только привлечь, но и удержать внимание, не прилагая особых усилий. Ей бы помнить, что он перед ней своих девок хороводом водил, а она уши развесила. Позволила в душе приподняться тому, что топчет упорно. Ой, дура ты, Смиренка! Окстись сейчас же! Мысленно, сама себя за косу дернула, чтоб в чувство прийти.

— Что за медальон забрал Ришад?

— Это их знак, — каганчи нехотя повернул голову. Достал из кармана медальон и протянул девушке. Пришлось коснуться его ладони, теплой с суховатыми мозолями от меча. Чтобы скрыть смущение, с преувеличенным вниманием Смирена начала изучать кругляш. Странное изображение — боевой топор, верхнее лезвие которого сделано в виде угрюмого мужского профиля. А внизу, под топором — разрубленное облако.

— Чего они добиваются?

— Они считают, что человек должен верить только в себя. Остальные храмы и боги не нужны и подлежат уничтожению. Их девиз: «Небо — это я». Те, кто так не считает — тупой скот, с которым можно делать всё, что угодно. Обобрать, искалечить, убить.

— Цель-то у них какая?

— Как обычно — власть, — усмехнулся каган, отпив из пиалы, — власть на страхе и религиозном озверении самая крепкая. Потому что безжалостная.

— Они — безумцы. Как вы с ними боретесь?

— Было несколько карательных рейдов. Джанибек вычищал окраины страны, я с Ришадом — столицу. После тех зверств, что они творили даже с грудными младенцами — у нас не было жалости и снисхождения. Мы выжигали заразу огнём и мечом. Три года о них не было ничего слышно и — вот, подняли голову.

— Что будете делать?

— Охрана дворца усилена, всех слуг обыскивают на предмет знаков отступников. Наши люди слушают, что говорится на базарах и площадях.

— Этого мало… — пробормотала девушка.

— Я знаю, — кивнул Джанибек, — но что ещё мы можем сделать? Враг прячется в тени и не показывает лиц. Мы пытались подослать к ним своих людей, но находили только обезображенные трупы. Если находили…

— Зачем было покушение? Они же выдали себя.

— Отступники сделали ставку на молниеносный ход, но ставка не сыграла, — спокойно, будто не о своей жизни, произнес каган, — думаю, рассчитывали, что в стране начнётся усобица. Пока во дворце разные группировки делили власть, они подмяли бы под себя несколько провинций.

— Удержать их они бы вряд ли смогли.

— Кто знает? А может, попытались бы захватить трон. Почему нет? Предложили бы помощь одной из сторон, расчистили дорогу от соперников и потом развернули оружие против вчерашних союзников. Подлость — их второе имя.

— Я изменю обучение дворцовой стражи. Думала дать им больше того, что умеют дружинники, но теперь вижу, что понадобятся те умения, что Яра даёт «рысям».

— Я уверен, отступники будут повержены! — вставил звонкую лепту Малик, которому очень хотелось поучаствовать в разговоре взрослых, — так же ловко, как Самирен-хани повергла сегодня стражника Каиса. Мне рассказали, как он униженно глотал пыль, валяясь на земле. Жаль, меня там не было!

— Каис — сын «хранителя печати»? — недовольно поджал губы каганчи. Перевел взгляд с брата на княжну, — что он сделал?

— Не хотел у меня обучаться. Я объяснила, что он не прав, — пожала плечами княжна.

— Он не оскорбил тебя? — строго посмотрел Джанибек.

— Меня? Он для этого слишком неумелый.

— А я говорил, отец! Какой из него стражник, когда спеси и лени, как у бегемота. Разве он сможет заменить Ришада? И через сто лет ничему не научится.

— За него просила мать. Я не мог отказать Рамиле.

— Какая она ему мать? Он — сын от другой жены твоего визиря. С чего бы ей за него просить?

— Не знаю. Но она просила взять его простым стражником, я не увидел в том дурного. Может парень возьмется за ум.

— За какой ум? Он дальше своего… — Джанибек глянул на княжну и осекся, — своего брюха не видит.

— Что думаешь, девочка?

— Выгнать всегда успею, пока посмотрю. Не захочет учиться — будет мальчиком для битья.

— Не жалей его, Гюнеш. Иначе он так и не станет мужчиной. Ты решила с нур-бейлюком когда проводить занятия?

— Начнем по утрам. Возможно, будут ещё и вечерние занятия, Ришад обещал подумать.

— А между занятиями что будешь делать?

— Схожу в дворцовую библиотеку, Тамирис говорила там много редких свитков и книг.

— Это верно. В наших библиотеках много мудрости. Но негоже тебе сидеть в четырех стенах. Хочу, чтобы ты увидала мой город, почувствовала его. Езжай завтра на прогулку, если не убоишься отступников.

— Я думаю, они затаятся. Да и выводы сделают, что бросаться на меня с оружием не стоит. К тому же я буду не одна…

— Конечно не одна. Джаник составит тебе компанию.

— Но… — осеклись оба и посмотрели на кагана. Тот был доволен собой и не скрывал этого. Посмотрел на обоих с едва заметной улыбкой, в которой сквозило ехидство.

— Будет правильно, если жених составит компанию красавице-невесте в прогулке по городу. Он многое покажет и расскажет тебе, неправда ли, сын? Ты ведь так любишь Алтын-дагаш.

— Разумеется, отец, — вежливо склонил голову каганчи. Не понимая — то ли злиться, то ли смеяться над старым интриганом.

— А я могу поехать с вами? Я тоже хорошо знаю город, — встрял Малик, понимая, что, если не быть настойчивым, тебя задвинут в угол, как старые туфли.

— Буду рада, если ты составишь мне компанию, — обворожительно улыбнулась Смирена. Зелёные глаза мгновенно вспыхнули радостью. Она не заметила, как потемнели золотисто-карие.

___________

[1] Дрёма — в славянской мифологии домовой в образе доброй старушки с тихим убаюкивающим голосом. Олицетворяет дремоту, сонливость.