Глава 8

Базар… это слово разливается на языке сладостью лукума и терпкостью спелого граната. В нём слышится шелест драгоценного шёлка и звон лучшего оружия. Переливчатое позвякивание украшений и шорох узорного ковра, журчание чая в пиале и дуновение пряностей. Скажи, чего угодно твоей душе, путник? Ты всё найдёшь здесь! Даже то, что ещё не стало твоей мечтой.

Огромная каменная арка — то, с чего начинался Главный базар города. Выпуклые барельефы с изображением сцен охоты заставляли изумляться ещё на пороге. Гибкие тела хищников, уверенные всадники, что вот-вот настигнут жертву, трепетание тетивы лука — всё было как в живую. Вот только что имел в виду древний художник? Купцы охотятся за покупателями или покупатели за товаром? Или же… Не зря в народе гуляет пословица о том, что “на базаре два дурака — один продаёт, другой — покупает”.

— Главный базар — самый древний. Он построен одновременно с Алтын-дагашем, оттого они соперничают в богатстве и роскоши, как родные братья, — негромко произнес над её ухом Джанибек. Тёплое дыхание щекотнуло ухо, заставив инстинктивно отпрянуть. Смирена глянула недовольно, но промолчала.

— Это базар не закрывался ни на один день, хани. Какие бы не были войны и беды, — добавил Маликсар, — в детстве я мечтал стать торговцем тканями, чтобы ходить сюда каждый день.

— Почему — тканями?

— Вообще-то это самое почётное, чем может заниматься торговец. Торговцы тканями — самые уважаемые люди на базаре. Как и торговцы пряностями, и ювелиры. У некоторых даже лавки на центральной галерее. Пойдем, — мотнул юноша головой, в предвкушении блестя глазами.

За аркой начиналась огромная крытая галерея. Хитро расположенные окна пропускали вниз достаточно солнечного света. От длиннющей центральной галереи, помимо роскошных лавок, в разные стороны расходились рукава-ответвления, у некоторых из них даже были собственные ворота, сейчас гостеприимно распахнутые. Поймав её удивленный взгляд, Джанибек пояснил:

— Многие ремесленники скучковались и держат лавки в определенной части базара. А некоторые особо богатые ремесленные районы, даже запираются на ночь на собственные ворота.

— Откуда люди знают в какую часть им свернуть? Здесь же можно заблудиться!

— Запоминают с детства. Лавки не изменяют себе, передаются из поколения в поколение много веков. То, что младше сотни лет, здесь считается новоделом.

Сколько же кругом было людей! Смирена даже оробела маленько. Разноцветная река, то уверенно текла, то бурлила, закручивалась бурунами у многочисленных лавок. Невыносимо-яркие краски, гомон на всех возможных языках, веселая сутолока. Торговцы выносили на пороги всё самое лучшее, чтобы завлечь. Только взгляни, дорогой гость! Ничего покупать не нужно! Потрогай, накинь, попробуй.

Яркие платки, расшитые халаты, золотые украшения и высокие тюрбаны… Покуда хватало глаз, люди медленно и чинно шли по галереям, торговались у прилавков, задумчиво рассматривали товар и просто беседовали друг с другом. Где ещё встретиться, как не на базаре? Где перекинуться парой слов и свежей сплетней? Где узнать последние новости?

Каганчи окинул хмурым взором окружающих. Так и знал! Десятки мужских глаз, все, как один, устремились на золотоволосую Смирену. Оттого, что свет с крытой галереи падал из разных окон, над её головой возникало сияние, от которого волосы казались ещё ярче, ещё больше привлекали жадное внимание. Хотя и без того и стар, и млад, разворачивали в их сторону головы, будто примагниченные. Словно на базаре странное поветрие началось. Пихали друг друга локтями, указывали глазами куда смотреть. Продавцы в лавках, покупатели, проходящие мимо зеваки. Зашептались, зацокали языками — мол, глянь что за чудо-дивное! И не у всех в глазах любопытство, большинство с мужским желанием или даже откровенной похотью глядят.

Маликсар заметил интерес окружающих, насупился и шагнул ближе к девушке, охраняя её с другой стороны. За спиной подтянулись рослые дружинники. Слуги замыкали процессию. Сопровождающие недобро набычились, заставляя зевак опустить глаза. Желание защитить женщину рядом — долг и право любого мужчины.

В душе Джанибека заворочалась глухая ярость — как смеют! Да, северный цветок привлекает внимание, но нельзя же терять остатки разума! От света небесно-голубых глаз не заметить с КЕМ идет девушка! Вокруг полно разряженных женщин, но откровенно пялятся именно на Смирену. Пусть только у неё коса сияет червонным золотом и глаза, будто кусочки неба, но надо же понимать, что такую красу без присмотра не выпустят!

Ага, начало доходить — детей кагана, особенно старшего, торговцы узнавали, похотливые взгляды сменялись испугом. Опасливо отводили глаза и глядели уже исподтишка, перешептываясь и пряча восхищенные улыбки в бороды. Вот только новость мгновенно полетела по рядам о том, что на базар явилась кто-то невероятная, особенная, от одного взгляда на которую ум мутится.

— Пойдем-ка, отсюда, — бесцеремонно подхватив Смирену под локоток, Джанибек затащил её в ближайшую лавку.

— Каганчи, приветствую тебя, — пожилой благообразный мужчина неторопливо поднялся из-за прилавка. Умные, проницательные глаза под кустистыми бровями, на тёмном халате разноцветные следы и пятна, до которых ему, казалось, не было дела.

Старик вежливо, но без подобострастия, склонил голову.

— Здравствуй, Аль-Низами.

Надо же куда его занесло. К старому знакомцу.

Смирена с любопытством огляделась вокруг. Полумрак разгоняли несколько масляных ламп, но вокруг было чудно. За спиной мужчины на полках стояли десятки разноцветных бутылей и мешочков. Пахло травами и чем-то металлическим. Помощник старика взглянул на шум и тут же испуганно нырнул обратно в кладовку. Когда приходят большие гости — лучше не высовываться.

— Смирена, познакомься, этот старик — лекарь, а некоторые считают, что колдун. Он создаёт различные снадобья и порошки, а ещё смешивает и изобретает вообще не пойми что. И только то, что он вылечил, наверное, половину Алтын-дагаша не позволяет отрубить ему несносную голову.

— Я может и создаю снадобья, но такую красу, что ты привел — мне вовек не создать, — усмехнулся старик, — здравствуй, небесная пэри.

— Здравствуйте. Меня зовут Смирена.

— Это — моя невеста, — зачем-то пояснил Джанибек, чем заслужил недовольный взгляд голубых глаз. Но девушка не стала препираться на людях. Повернулась к старику:

— Тут так интересно, что хочется расспросить про каждую склянку. Вот только если я это сделаю, то потеряюсь здесь на несколько часов, — пальцы сами тянулись к загадочным сосудам, что стояли на прилавке. А пошто они разного цвета? А внутри что? Для чего сие? А на полках эвон, посвечивают задорно, будто подмигивают. Так и просятся, чтоб их взяли в руки, сорвали сургучовые пробки да сунули туда любопытный нос.

— Я буду рад ответить на все вопросы, хани. Первый раз вижу у женщины такую тягу к знаниям, — старик мягко улыбнулся.

— Ваши женщины прячут лица, по ним трудно углядеть что-либо.

— По глазам видно многое, уважаемая. И твои говорят, что Небо одарило разумом куда щедрее остальных.

— Старик, ты что-то больно словоохотлив, обычно из тебя слова не вытянешь, — усмехнулся Джанибек.

— Я вижу душу, что тянется к знаниям. Это отрадно.

— У нас сейчас нет времени, мы хотим многое посмотреть на базаре.

— Уважаемый, позволишь ли мне прийти ещё? — Смирена чувствовала искреннюю симпатию и жгучее любопытство.

— Разумеется, прекраснейшая. Я буду счастлив. Приходи, когда вздумается.

— Смирена… — начал было Джанибек, но осекся под её скептическим взглядом. Понятное дело, что есть могучие дружинники, которым пришлось пригнуться, чтобы войти в лавку. Но не должна она ходить одна по городу! Его невесте положено…

— Я могу сопроводить Самирен-хани! — заявил Малик сияя от того, что такая дельная мысль пришла ему в голову, — ты часто занят — а я нет! И я твой брат, это соблюдает все приличия.

— Здорово! Дельная мысль, Малик, — улыбнулась девушка.

Джанибек досадливо поджал губы.

— Пойдемте отсюда.

— До свидания! — Успела только крикнуть Смирена, потому как вывели её из лавки достаточно бесцеремонно, — куда теперь пойдем?

— А что ты хочешь посмотреть? Ткани, украшения?

Смирена сморщила нос

— Вообще не интересно. А может…

— Эй, Гюнеш-хани! Зайди и посмотри мой товар! — неожиданно крикнул торговец у лавки напротив. Смирена подняла брови. Может это кому-то другому? Но — нет, махали именно ей.

— Лучше ко мне зайди, прекраснейшая! Посмотри своими небесными глазами! Мой товар достоин тебя и твоей красоты, — продавцы начали перекрикивать друг друга, к ним прсоединилось ещё несколько. Гвалт стоял, словно ругается стая галок.

Девушка смутилась и подняла на Джанибека недоуменный взгляд.

— Почему они так меня называют?

— Слово кагана город ловит мгновенно. То, что улетело — обратно не вернешь, тут ничего не поделать, — забавно было наблюдать и любоваться сменой эмоций на её лице. Сейчас она была настоящая, без игры в холод и притворства, — да и твоё имя для них непривычно. Придется смириться. Так что ты хочешь посмотреть на базаре, княжна?

— Оружейные.

За спиной оживились дружинники, что беседовали друг с другом, отступив на пару шагов. При упоминании оружия глаза девушки засияли предвкушением. Неужели не играет? Мужчина внимательно вгляделся в небесно-голубые омуты, но не прочел ни грамма притворства. И ведь даже не скажешь, что княжна пытается ему угодить. Это — вообще последнее, что она будет делать. Ироничная улыбка сама собой тронула мужские губы. Не подозревая, что творится на душе от его улыбки.

— Каганчи, ты ли это, друг мой? — раздался мягкий, с бархатной хрипотцой голос.

Джанибек с неудовольствием посмотрел в сторону говорящего. Кто ещё?

Смирена вслед за ним повернула голову и замерла от изумления. К ним навстречу шёл молодой мужчина невероятной красоты. Самым примечательным были глаза — цвета непостоянного весеннего моря, когда зелень переходит в голубизну и обратно. Когда глаз никак не ухватит его цвет, сколько не вглядывайся. Оливково-смуглая кожа, ровный нос, полные губы, в уголке прячется многообещающая, чуть порочная улыбка. Яркий тюрбан на голове лишь подчеркивал чувственную красоту мужчины. Смирена глядела, оглушенная и растерянная — незнакомец сражал обаянием наповал.

Джанибек перехватил её взгляд и едва не заскрипел зубами. Нельзя так пялиться на постороннего мужчину, особенно в его присутствии! Нет вообще нельзя, а на этого — тем более. Что она вообще в нём нашла?

Выступив вперед, каганчи загородил собой девушку.

— Здравствуй, Хадир.

— Друг мой! Я, конечно, рад тебя видеть, но не прячь ту красу, что у тебя за спиной, — мягко рассмеялся незнакомец, — я уже видел её лицо и сражен наповал.

— Ты говоришь о моей невесте, Хадир!

— Этим ты, конечно, разбил мне сердце, но я всё же хочу увидеть её напоследок. Перед тем, как умру от огорчения и тоски.

За спиной Джанибека раздался смешок, и девушка выступила вперед.

— Здравствуй. Меня зовут Смирена.

Глаза мужчины расширились от восхищения, широкая улыбка расцвела на мужских губах.

— Так вот кто такая Гюнеш-хани, о которой шумит базар и город! Приветствую тебя, ослепительная! Я счастлив, что ноги сегодня привели меня сюда и я увидел красоту, после которой не страшно и умереть.

— Я тебе это обеспечу, если не перестанешь так глазеть на мою невесту, — рявкнул Джанибек.

— Я не хозяин своим глазам, друг мой. Они сейчас живут отдельной жизнью и не могут не смотреть на это небесное создание…

— Болтун и льстец! Смирена, это сын главного визиря — Хадир. По совместительству — мой друг, но кажется, бывший. Поэтому, если он сейчас не замолчит, я без сожаления вырву ему язык.

— Может после этого твоя невеста передумает за тебя выходить замуж и у меня появится надежда?

— Надежда у тебя будет выбрать место казни, — в голосе каганчи появился холод. И Хадир понял, что с шутками пора заканчивать.

— Прости, друг, я не хотел тебя злить. Могу я загладить вину? Может, выпьем чаю?

— Уйди с глаз моих и долго не появляйся, — хмыкнул Джанибек.

— Давайте, я провожу вас? Куда вы направлялись? — не унимался тот.

— Мы направлялись, Хадир, в сторону, противоположную от тебя, — да что ж ты настырный такой! Никак не угомонишься. Не вызывало сомнений, что друг, словно охотничий пёс, сделал стойку на Смирену. Но злило иное — в голубых глазах княжны он уловил огонёк восхищенного интереса.

— Прекраснейшая, я сяду на пороге дворца кагана и буду надеяться на новую встречу, — произнёс он напоследок, окутывая девушку тёплым, многообещающим взглядом.

Смирена насмешливо улыбнулась наглецу и кивнула. Ох, как же приятно столько откровенное мужское восхищение! Так приятно щекотит в животе, заставляя против воли улыбаться. Попрощаться толком не успела — её раздраженно увлекли в очередной переулок базара. Джанибек развернулся и открыл было рот, но она осадила:

— Не смей! Это твой друг, и говорил с ним ты. Я не сделала ничего дурного и не собираюсь выслушивать твои упреки. Если не можешь сдержаться — давай разойдемся в разные стороны. Дорогу во дворец я и сама найду.

— Ты не будешь ходить по базару без меня!

— А ты не будешь отчитывать меня за то, в чём нет моей вины! — они встали напротив друг друга и яростно сверлили друг друга глазами. Никто не хотел уступать. И не собирался отводить глаза.

Княжьи дружинники хмуро подтянулись ближе к Смирене, его слуги встали за его спиной. Маликсар заметался, разрываясь, на чью сторону встать.

Поняв, что он — ОН! ругается с собственной невестой на потеху всему базару, Джанибек чуть удивленно рассмеялся.

— Давай не будем ссориться, дорогая.

— Я с тобой не ссорилась.

— Просто пообещай, что не будешь общаться с Хадиром. Он такой распутник, что даже я краснею, когда слышу о его похождениях. Ну что — мир? — мужчина миролюбиво улыбнулся своей мягкой, кошачьей улыбкой. А в прищуренных глазах насмешливый вызов — решишься ли через самомнение переступить? Смирена сверлила его сердитым взглядом, сдвинув светлые брови. Как же хотелось послать к лешему! Но это означало бы, что он выиграл. Он будет благоразумный и великодушный, а она — взбалмошная девчонка. Нет, уж! Не дождется.

— Перемирие.

— Пусть так. Мы собирались посмотреть оружейные. Не передумала?

— Нет. Веди.

— Главное не поубивать тех, кто на тебя так жадно смотрит. Это знаешь ли — раздражает.

— Причем тут я? Всем глаза не закроешь.

— Ты слишком яркая. Местным мужчинам тяжело удержаться от соблазна и не смотреть.

— Как удобно обвинять женщину в том, что мужчины не умеют держать свои глаза при себе.

— Я не обвиняю, милая. Я лишь говорю, чтобы ты знала. Наши мужчины падки на красоту. А такой как ты — они и вовсе никогда не видали.

— То есть я для них — как верблюд для Миргорода? — хмыкнула девушка, вновь заставив каганчи рассмеяться.

— Куда тебе до верблюда, княжна. Ни горба, ни копыт, — состроил серьезную мину, хотя в глазах плясали весёлые искорки.

— Увы мне! И зубы не желтые, и губы не такие, будто улей целовала, — она улыбнулась, а в голубых глазах мелькнуло на мгновение что-то… Понял он — вспомнила. Тот их первый безыскусный поцелуй, когда оглушенная ощущениями, сама тянулась к его губам.

Девушка нахмурилась и опустила голову.

— В этом переулке лучшие оружейники, — спокойным голосом пояснил Джанибек, сделав вид, что не заметил смятения княжны. Незачем ранить ещё больше. То, что для него мимолетное и полузабытое, для девушки — особенное, как и всё, что случается в первый раз. Хм, а ведь он свой первый поцелуй не помнит вовсе…

Они так и двигались по базару: Смирена — в кольце мужчин, что уверенно рассекали толпу, оберегая её от тычков и чьих-то локтей. И нескромных взглядов.

Зато в лавке… Старый Юзуф, её владелец, потерял дар речи, когда к нему ввалилась столь разномастная толпа. Сам бывший бейлюк, он прекрасно разбирался в оружии и мог многое рассказать, но по первости заикался и блеял. В его голове никак не складывалось, что пришедшая с мужчинами девушка — о, Небо! уверенно снимает со стен клинки, проверяет удобство в руке, расспрашивает о заточке и крепости лезвия. Как и все на базаре, слыхал что сейчас тут разгуливает каганчи, но…

Сам же смеялся, когда сказали, что он здесь с приезжей невестой. Кто выпустит незамужнюю девушку из дворца? Да она дальше гарема носа не высунет, покуда не станет законной женой. Все знают, насколько ревнив каган и его дети. Это уж потом, закрыв лицо, и с разрешения мужа, она сможет изредка выезжать в город, в строго проверенные магазины. Да и то — с вереницей служанок и под охраной отряда бейлюков.

Юзуф за короткое время вспотел несколько раз, не знал куда прятать глаза и руки. Ему ведь приходится разговаривать с невестой самого каганчи, а у неё голова не покрыта, и вместо платья, чтоб мне провалиться — штаны! Может это шутка наследника Валористана? Нарядил наложницу в непотребное и насмехается над городом. Вот только девушка-то хороша до изумления! От глаз небесных то в жар, то в холод бросает. И в целом внешность ни разу не местная, а ежели такую редкую добычу из дальних мест привезли — для чего ж её всем показывать? Прятать надо подальше такое сокровище и запирать покрепче. И ладно бы просто стояла и молчала — и то будила бы мысли нескромные. А она вопросы про оружие задаёт, да со знанием дела. И у самой кинжал на поясе, явно не для красоты. Ох, что ж делается! Ум за разум заходит.

Рядом с девушкой двумя высоченными чинарами высятся широкоплечие светловолосые охранники. Да только не молча стоят, как и полагается, а беседуют с девушкой, вроде как на равных. Обсуждают клинки со знанием дела — видно, что военные люди. И сам Джанибек на это спокойно смотрит, советуется с ними, внимательно слушает. Особенно того, у которого копна золотых кудрей.

Страх страхом, но торговые привычки взяли верх. Успокоился Юсуф маленько, начал увереннее говорить, осторожно нахваливал товар, снимая со стен самые дорогие предметы.

— А не желаешь ли новые ножны, госпожа? Я могу подобрать под твой кинжал что-то достойное твоей красоты.

— Мне не нравится. Сплошное золото…

— Тебе, госпожа, я бы никогда золото не предложил, — несмело улыбнулся торговец.

— Почему?

— Золото любит тех, кто вырос под нашим солнцем. Оно яркое — и от людей требует яркости, насыщенных красок. Оно — кусочек нашего солнца, светит само по себе. А ты выросла в других местах, где солнце иное, мягкое. Тебе нужен металл, который будет отражать твой собственный свет, тот, что идет изнутри. Я говорю про серебро. Твою красоту оно подчеркнет, а на любом из нас будет смотреться тускло и невзрачно.

— С чего так решил?

— Мой брат — ювелир, я научился у него кое-чему. Да ты и сама можешь это проверить — он вчера оставил у меня часть товара, — торговец, несмотря на солидное брюшко, ловко нырнул под прилавок, — приложи к одному ушку золотую серьгу, а к другому — серебряную. Если я окажусь не прав — заберешь оба украшения даром.

— А если прав? — улыбнулась на его уловку Смирена.

— Тогда мне будет приятно, что, примерив украшение, улыбнется красивая девушка.

— Ты — хитрый лис, Юсуф-оружейник! — расслабленно рассмеялась княжна. Какая же девушка удержится от соблазна «просто примерить»? Вдела в ухо сначала одну сережку, потом другую. Торговец протянул ей небольшое зеркало. Золото действительно смотрелось чужеродным металлом, словно она сорока, что уволокла чужое. Тогда как серебро… Васильково-синими стали глаза, а кожа будто засияла изнутри мягким светом. Как такое может быть?

— Очевидно, не правда ли? — улыбнулся мужчина, — заметь, в серьгах даже нет камней. Но твои глаза сияют ярче любых самоцветов. Я бы посоветовал тебе не только сапфиры и изумруды, но и бирюзу. Она не каждой женщине дается, иногда выступает вперед, затмевая. Думаю, что ты, хани, с ней подружишься.

Смирена вопросительно повернулась к мужчинам — дружинники разулыбались, Маликсар закусил губу, силясь сдержать восхищенную улыбку. Только тёмно-карие глаза каганчи были спокойны. Но что-то таилось там в глубине, куда девушка побоялась заглянуть.

— Мы берем эти серьги, Юсуф. А если моя невеста выберет себе ножны — то и их тоже.

— Я и сама могу заплатить, — окатила она высокомерным взглядом, вынимая серьги из ушей.

— Конечно, милая. Но мои женщины никогда не платят сами. Не важно, кто у них отец или брат, — со снисходительной улыбкой, произнёс каганчи, словно разговаривая с неразумной девочкой.

— Тогда мне ничего не нужно, — Смирена упрямо мотнула головой.

— Княжна, дозволь я заплачу. На тебе и вправду, ладно сидит, — попытался сгладить Добрыня.

— Этого ещё не хватало. Что вы ко мне пристали! Сказала, ничего не возьму — значит не возьму!

— Гюнеш-хани, прими как подарок! — торговец, заметив в каком бешенстве каганчи, ловко засунул серьги в мешочек и, обойдя прилавок, упал перед девушкой на колени.

— Да что ж вы чуть что на колени-то бухаетесь, — досадливо поморщилась княжна.

— Все оттого, что ты чужих слов не слышишь, — буркнул Джанибек.

— А ты? — парировала девушка. Забрала мешочек и незаметно всунула в ладонь торговца золотой.

Смирена зашагала к двери, оттого не видала, как ловко поймал торговец второй золотой, брошенный рукой каганчи.

Юсуф рассыпался в благодарностях пока гости не скрылись за дверями лавки. О, Небо! — нужна ли такая строптивая красота? На такую только издали любоваться. А обуздать — никаких рук не хватит.

Настроение у Смирены испортилось. Произошедшее в лавке было унижением. С какой это радости она должна принимать подарки от Джанибека? Дома, в Миргороде, она неоднократно видала, как горели нетерпением глаза у подружек-рысей, когда им парни дарили подарки. Это была взаимная радость, предвкушение, желание подарить улыбку девушке, которая нравится. Пусть даже через простенький деревянный браслет или костяные бусы.

А тут… Для Джанибека покупка злосчастных серёг — это нежелание ударить в грязь лицом перед торговцем. Высокомерно-снисходительная подачка, чтобы создать видимость щедрого жениха. В жизни ей такое не надобно. И серьги эти она никогда не наденет!

— Что ещё желаешь посмотреть, душа моя? — Джанибек находил забавным, как девушка сердито пыхтела. Ещё ни одна женщина так яростно не отказывалась от его подарков. Следовало разозлиться, но ему отчего-то стало смешно. Надобно дать себе слово более не связываться со столь юными и несносными девами. Но раз уж связался — почему не получить от этого удовольствие? Чем насмешливее он смотрел в синие глаза, тем более они темнели.

— Ничего. Я устала и хочу вернуться.

— Может зайдем в лавку ковров? Или сладостей? — робко поинтересовался Маликсар. Ему было не по себе от стычки в оружейной и страшно хотелось, чтобы Самирен-хани вновь улыбалась.

— Давай в следующий раз?

— Хорошо, — юноша надеялся, что у него не слишком несчастный вид. А ведь он так хотел угостить княжну сладким. Кто устоит перед гранатовым рахат-лукумом?

Джанибек преувеличенно-вежливо указал направление к выходу из базара. И кого же решила наказать надувшаяся девчонка? Неизвестно, когда он в следующий раз выберет время, чтобы выгулять её.

Весь отряд молчал. Кто-то угрюмо, кто-то насмешливо, а кто-то — спокойно.

Торговцы умолкали, замечая безрадостные физиономии высоких гостей. Остальной базар мерно гудел, словно огромный улей. Сложно было разобрать что-то одно в разноголосье.

— О, Небо! Какое горе! — раздался неподалёку душераздирающий женский крик. Окружающие и Смирена с дружинниками заозирались.

— Что там произошло?

— Какое тебе дело? Мы же уходим, — удивился Джанибек.

— Там кому-то нужна помощь! — Смирена зашагала в сторону диких женских криков, уверенно лавируя меж толкающихся людей. Дружинники, не раздумывая, двинулись за ней.

— Что ты будешь с ней делать! — Джанибек зашагал следом, силясь нагнать несносную девчонку.

Наконец толпа стала гуще, а крики совсем рядом. Не раздумывая, Смирена протолкалась к центру. На земле, на коленях сидела молодая рыдающая женщина, которая прижимала к себе посиневшего ребенка, лет трех-четырех. Тот безжизненно свесился на её руках.

— О, Небо! За что ты так! Забери меня, но не его! Я не хочу жить! — женщина раскачивалась из стороны в сторону, надрывно завывая.

— Что произошло? — Смирена опустилась рядом на колени.

Женщина смотрела будто бы сквозь неё безумными глазами. Крик переходил в шёпот и обратно.

— Я не хочу жить… Я просто не хочу жить!

Понимая, что ответа не дождешься, Смирена с размаху залепила незнакомке звонкую пощечину. Голова женщины резко дернулась, толпа ахнула. У женщины в глазах появилось осмысленное выражение.

— Подавился, — сдавленно прошептала она, растерянно моргая.

— Чем? — княжна говорила с ней спокойно и уверенно, чтоб та чутка успокоилась.

— Орехи. Он любит ловить их ртом.

— Дай, — Смирена протянула руки, но та испуганно прижала к себе ребенка ещё крепче, — дай, кому говорю! Мы теряем время.

— Уже поздно…

— Тогда тем более нечего бояться, — в расширенных от испуга глазах женщины вспыхнула безумная надежда.

Она трясущимися руками протянула княжне безжизненное тельце. Губы ребенка были синими, а коже бледно-серой. Смирена вспомнила всё, что вдалбливала им Яра. Перевернула грудью себе на предплечье, наклонила, чтобы голова свесилась, и несколько раз похлопала по спинке. Ничего. Ла-адно, где наша не пропадала! Прижимаем к себе спиной, сцепив руки у мальчишки на талии. И резко давим внутрь и вверх.

— Ох, помоги Лада-заступница. Давай-ка, малыш! — давила на живот, будто пыталась приподнять, — и ещё раз! Ишь чего удумал! Давай, миленький! Давай, кому сказала!

От очередного резкого толчка изо рта ребенка вылетел маленький круглый орешек. Мальчишка захрипел, судорожно задергался и задышал! Смирена присела и повернула ребенка, чтобы убедиться что тот пришел в себя. Перепуганные тёмные глазенки, опушенные длинющими ресницами, наполнились влагой, и он заревел, судорожно всхлипывая и кашляя.

— Тихо-тихо, малыш. Всё хорошо, — облегченно улыбнулась Смирена, передавая ребенка матери. Та разрыдалась ещё громче, пусть и от радости и облегчения:

— Мой мальчик! Мое сокровище! Живой!

— Живой! Он живой! — заголосила толпа и начала продвигаться ближе, чтобы посмотреть на чудо.

Несколько женщин бросились к счастливой матери, вокруг началась кутерьма, крики, восторженные восклицания. Смирена инстинктивно закрылась локтями, чтобы её не затоптали. Чьи-то сильные руки подхватили девушку под мышки и, прижав к широкой груди, вывели из толпы. Она была оглушена настолько, что позволила бережно прижимать себя, пока протискивались сквозь толпу. Запах — мужской, с едва заметной пряной горчинкой защекотал ноздри, мурашки от него разлетелись по рукам испуганными птицами. Тепло и каменно-твердая властная уверенность — как они сейчас нужны. Опора, от которой надо бы отстраниться, да только силы будто враз оставили.

Потом её усадили чуть поодаль на каменный парапет. Джанибек присел напротив. Тёплые карие глаза глядели с неподдельным беспокойством.

— Смирена? Как ты, девочка?

— Всё хорошо. — она вымученно улыбнулась, — Но было страшно, что не получится. Я бы себе не простила…

— Ты — молодец, Крошечка, — скупо улыбнулся глазами, — голова не кружится? Может воды? — протянул ей флягу. Смирена покорно глотнула, чтобы чем-то занять руки. Внутри было муторно как-то, странно — не разобрать толком. Стало доходить, что добрые сочувствующие люди её сейчас едва не затоптали. От нахлынувшего любопытства и радости.

— Со мной всё хорошо. Просто странные ощущения, когда держишь чью-то жизнь в руках…

— Главное, что ты возвращаешь её, а не отнимаешь. Посидишь ещё или поедем домой?

— Поедем.

— Может ещё пройдемся? Мы же хотели посетить лавки сладостей! Так хотел угостить тебя, хани… — спросил младший, уже почти не надеясь. Слишком непреклонно зыркнул на него брат.

— Оставь, Малик. Тебе не понять, что она сейчас чувствует.