Глава 10

Смирена плеснула в лицо воды из кувшина, пытаясь прогнать остатки сна. Малодушную мысль о том, чтобы не выйти, отмела сразу. Никогда от опасности не бегала и начинать не будет.

Да и любопытно в конце концов — что от неё понадобилось невыносимому мужчине, да ещё и посреди ночи. Думала поначалу переодеться, а потом решила — какого лешего? Он её разбудил, а ведь она только-только заснула на отсыревшей подушке. Перебирала в голове давешнюю ругань, слова обидные да поцелуй злой, от которого губы и вправду клеймом горели. Жалела, что ого-го сколько не наговорила в ответ. А теперь ради него прихорашиваться? Обойдется. Накинула поверх ночной рубахи тёплый бархатный халат с меховой опушкой по рукавам и вороту. Затянула поясок потуже, свободную, “на ночь” плетеную косу на грудь перекинула да и вышла из опочивальни. В сопровождении Надин прошла несколько комнат и оказалась в гостиной. Той, где давеча халиде принимала.

Джанибек стоял лицом к окну, сцепив руки за спиной. На звук её шагов обернулся. Окинул нечитаемым взглядом, особо остановившись на босых ногах. Светлые ступни казались снежно-белыми на фоне яркого ковра. Заспаная, со следом подушки на щеке, чуть лохматая со сна… Ни одна из его женщин не смела явиться пред ним не будучи идеально одетой и причесанной. Чтобы обязательно были со вкусом подобраны украшения и аромат. Всё и всегда было направлено на удовольствие его глазу и телу. А тут… Настолько разительный контраст, что он с трудом сдержал улыбку. Ни в чём ни на кого не похожа, и покоряться не собирается. Смирена недовольно-вопросительно посмотрела на мужчину, мол чего надо? Нервным жестом заправила светлую прядку за ушко, но глаз не отвела.

— Мне нужна твоя помощь, — не стал ходить вокруг да около. Желваки на острых скулах показывали как нелегко дались ему эти слова.

— Что стряслось?

— В конюшне. Моя любимая кобыла, она беременна от “Крылатого”. Жеребенок крупный, никак не может разродиться, — лицо исказила болезненная гримаса, тёмные брови хмурились.

— У вас нет опытных конюхов? — удивилась Смирена.

— По нашим верованиям мужчина не может участвовать в женских делах. Повитуха, что помогала в таких случаях, сейчас здесь, в гареме — рожает какая-то дальняя родственница. Ты говорила, что понимаешь в этих делах.

— Почему? Почему я должна помочь?

— Как?! Потому что ты любишь лошадей. И можешь помочь…

— Я многое могу. Вот только почему я должна помочь тебе? — глянула так пронзительно, что не отвертишься.

— Ты знаешь, как мне нелегко просить! Но я пришел. Пришёл, потому что она мучается. Ей больно и я не могу на это смотреть! Сердце разрывается, понимаешь?

Вмиг расширились голубые глаза, словно вернулась та страшная ночь, когда заалели рубцы на нежной коже. Открыла Смирена рот, чтобы сказать что-то, а из горла — ни звука. Значит на страдания животного он не может смотреть, а когда она… Невыносимо горько стало на душе. Не вынести ей этого, сил уже никаких нет. Так больно — хоть волком вой! Закричать захотелось изо всех сил, с надрывом, до сорванной глотки. Закричать так, чтоб стены этого дворца содрогнулись! Вот только толку-то. Прошлого не изменишь, как и человека… Вырвать бы сердце из груди да растоптать, чтоб болеть перестало! Дымкой глаза голубые подернулись, словно пеплом их припорошило.

Развернулась княжна и молча пошла к дверям. До боли сжимая кулаки, чтобы с шага не сбиться. Дура ты, Смирена! Даже вчерашняя свара тебе не наука. Только и нужна, чтоб издеваться да пользовать, когда нужда прижмёт…

— Прости меня!

Резко Смирена остановилась, будто налетев на преграду невидимую. Тишина повисла — тягучая, хоть ножом режь. Вздрогнули и опустились обессиленно хрупкие плечи. Повернулась медленно, в лице — ни кровинки. А глаза… столько в них всего, что у Джанибека сердце, будто в тисках сжали. И боль там, и смятение, и тоска… Та, от которой душу на клочки рвёт. По его вине всё это…

Вернулась она, решительным шагом подошла к нему. Вскинула голову, огнём лазурный взгляд горит, до души прожигает.

— Ты сейчас так говоришь, чтобы я помогла?

— Нет, милая, — лицо его смягчилось. Криво улыбнулся Джанибек, пытаясь справиться с собой, — первый раз в жизни я признаю, что был неправ. Не стоило подходить к твоим поступкам с валорской линейкой. Ты — иная, иначе мыслишь, иначе воспитана. Я ждал что в Миргороде тебя воспитают валоркой — но это невозможно. Прости, что наказал тебя за то, в чем ты не была виновата.

— Сколько я ждала этих слов, — опустошённо пробормотала Смирена. Вмиг схлынуло всё, то что грузом тяжким на душе лежало, скручивая внутренности. Выжигало на костре из сожалений и отчаяния. Пустота и тишина внутри, словно в чисто выметенной горнице.

— Я сам привык подчиняться традициям, привык ломать и навязывать свою волю. Не мог и не умел иначе. Сам для себя решил, что моя невеста обязана быть образцом валорской женщины, — с ироничной улыбкой Джанибек мотнул головой, словно насмехаясь над собой. Чем больше говорил, тем более теплели голубые глаза. Буря в них успокаивалась.

— Она у тебя ещё будет. Такая, как ты задумал. Та, которой будешь гордиться, — девушка неожиданно погладила его по щеке. Тёмные глаза расширились, как давеча, когда она его ударила. Вот только сейчас удивила больше. Мимолётная улыбка скользнула по девичьим губам, а в глазах тёплым огоньком плескалось тихое сожаление. От которого сжалось за грудиной. Чувство потери чего-то светлого кольнуло остро и мучительно. Джанибек судорожно сглотнул, не понимая что происходит.

— Смирена…?

— Дай мне минуту. Я переоденусь.

Легким шагом скрылась за дверями, а у него было ощущение, что она уходит из его жизни. Но так нельзя! Он не соглашался на подобное. “Эта девушка не будет спрашивать. Просто уйдет, потому что сама так решила” — раздался внутренний голос. В душе поднялась волна протеста. Он не давал на это разрешение! Он не согласен! Вот только женщине, которую теряешь, всё равно на твое мнение.

Смирена вернулась через несколько минут в домотканой рубахе с поясом, и непритязательных брюках. Камзол не надела, чтоб не испортить, только плащ теплый накинула, всё же холодно снаружи, до конюшен через двор и аллеи идти. Суровая Надин стояла позади, вся воплощенное осуждение. Виданное ли дело — ночью, едва ли не тайком! Хозяйку отчитывать не решилась, лишь выражала молчаливое возмущение происходящим. И собиралась следовать за ней неотступно.

К каганским конюшням с торца был пристроен особый денник для рожающих лошадей. Перед ним собралась целая толпа конюхов. Несмотря на плачущее ражание кобылы, топтались вокруг, но никто внутрь не входил — нельзя. Запрет.

— Мне нужно больше света. И воды, — Смирена начала отдавать короткие указания, их с радостью бросились исполнять — пришёл тот, кто будет решать и делать, — Надин, ты поможешь?

— Я не могу, госпожа! — с отчаянием воскликнула служанка. — Незамужним нельзя в таком участвовать!

Смирена досадливо тряхнула головой, а чтоб тебя! У самых дверей денника всё же оглянулась:

— Подсобишь? Или тоже через запрет не переступишь?

Мужчина напрягся на мгновение, но потом кошачья ироничная усмешка растянула губы.

— С тобой, несносная, всё время не по правилам. Только переступать и остается, — скинув кому-то из слуг камзол на руки, Джанибек шагнул вслед за княжной и захлопнул дверь.

Сам от себя не ожидал, что когда-то согласится участвовать в подобном. Но понимал, девушке одной тяжело придётся, тем более с паникующей, обезумевшей от боли лошадью.

Смирена, закатав рукава рубахи и вымыв руки, начала отдавать короткие указания. Она взяла на себя основную часть работы, оставалось только быть на подхвате, с восхищением наблюдая за её скупыми движениями, за терпением и уверенностью с которой она действовала. Воркующе-нежно, напевно говорила с лошадью, успокаивая. Да так, что невозможно было ей не довериться. Вот только дело шло тяжело, все устали. Когда все было испробовано, Смирена, поняв, что жеребенок уперся ножками, бесстрашно погрузила руки глубоко во чрево и подвинула его нужным образом.

Когда нескладный, голенастый, он появился на свет — выдохнули, кажется, все трое. Вороной, со звёздочкой во лбу жеребенок, лежал на соломе, но неуклюже пытался встать на разъезжающиеся ноги. Упорно, раз за разом. Смирена устало оперлась о стену, улыбаясь умилительному зрелищу. В окровавленной рубахе, с растепавшимися волосами, но абсолютно счастливая.

— Кажется мы справились, — выдохнула едва слышно.

— Ты — умница, девочка, я даже не сомневался. Пойдем на воздух.

Джанибек увёл её из денника, дав знак слугам закончить и навести порядок.

Снаружи Смирена всей грудью вдохнула бодрящее утро. На востоке, на самом краешке горизонта осторожно алело небо. На мгновение прикрыла глаза: как же хорошо, когда твои старания не зря! Никакая усталость тогда не в тягость.

Джанибек, взмахом руки разогнав любопытную толпу, окинул её задумчивым взглядом. Да уж, в очередной раз девочка умела удивлять. И заставлять уважать раз за разом.

— Смирена, иди ко мне, — он самолично полил ей воды на руки, протянул полотенце. Сам-то и не перепачкался толком, всю работу она на себя взяла. Умылся больше для бодрости.

— Уже утро, — задумчиво произнесла княжна.

— Посидишь со мной? — Джанибек накинул ей на плечи плащ и кивнул на скамейку у стены, — подыши воздухом, чтоб усталость отпустила.

— Хорошо, — отчего-то согласилась она. Присела, с удовольствием откидывая на опору усталую спину. Прикрыла глаза, позволяя себе расслабиться. Тишина… Мягкая, уютная.

— Хочу подарить тебе того жеребенка. Он тебе жизнью обязан. Примешь?

Смирена удивленно распахнула глаза. Неоправданно дорогой подарок. С чего вдруг? Откуда ждать подвоха? Джанибек напротив, выглядел абсолютно расслабленным, в посветлевших карих глазах мерцали загадочные искры.

— Твой отец не будет против? Ты говорил эти кони бесценны.

— Уверен, он согласится. Если бы не ты — жеребенок не появился на свет. Я бы назвал его “Самир” в честь тебя, но ты можешь дать любое имя.

— Пусть будет Самир, — пожала она плечами.

— На нашем древнем наречии это имя означает “ветер”.

— Красиво.

Оба вновь замолчали, задумавшись каждый о своем. Бриз, налетевший с моря, трепал выбившиеся из косы локоны, оставлял невесомые солёные поцелуи на щеках. Бодрил, ластился, прогонял дрёму. Было так странно — столько воевать друг с другом, а сейчас сидеть плечом к плечу, как сотоварищи после тяжелой битвы. Битвы за жизнь, ради жизни.

— Знаешь, я много думала. Обо всём, что произошло, — медленно, словно осторожно нанизывая слова на нитку, заговорила Смирена, — а мне ведь следует перед тобой извиниться.

— За что? — удивленно повернулся Джанибек.

— Все эти годы я рисовала себе твой идеальный образ. Ты был витязем без упреков и недостатков. Чуть ироничным, как твои письма, но настолько идеальным, насколько может нарисовать девичье сердце. Мне и в голову не могло прийти, что ты можешь устать, разозлиться или тебе могут натирать сапоги, — девушка улыбнулась в его внимательные глаза, — мы же и не говорили с тобой толком, не узнавали друг друга. Я шлифовала тебя в мечтах, не задумываясь, что тебе будет тесно в тех рамках, куда я тебя поместила, как вышивку на стену. Что ты можешь не захотеть быть таким, как я себе придумала. Что ты — живой человек, который имеет право быть разным. В дороге на Вышеград ты был со мной честен, но я старательно отворачивалась от правды. Как дети, которые зажмуриваются и закрывают глаза ладошками. Я цеплялась за грёзы, хотя ты, реальный, отличался от них. И больно мне… в тот день, — чуть запнулась она, — было не только от ногайки, сколько от того, с каким острым звоном разбились многолетние мечты и думы.

— Мне не следовало с тобой так жестоко, Крошечка…

— Не следовало. Но, видимо, только так я могла проснуться. Понять, что жизнь намного сложнее. И люди не обязаны соответствовать тому, что у меня в голове. Теперь я — свободна. Свободна и от стремления требовать от людей невозможного. От необходимости бежать за идеалом которого на самом деле нет. Спасибо тебе за это, Джан. Правда, спасибо! Теперь я смогу просто жить. Не пытаться кого-то переделать и мучиться от того, что не получается. А просто быть счастливой. Спасибо!

— Ты меня сейчас удивила…

— Нам давно следовало поговорить по душам. Избежали бы стольких ссор. Ты старше меня и опытнее, скажи — тяжело любить на самом деле? Настоящего, живого человека. Если у него, скажем, странные привычки? Как прощать ему плохое настроение или грязь под ногтями?

— У моих женщин всегда были чистые ногти, — чуть напряженно рассмеялся мужчина.

— Ты ведь понял о чем я. Когда любишь — ты это прощаешь или не замечаешь вовсе?

— Сейчас ты меня озадачила, девочка. Знаешь… наверное я недостаточно любил, если всегда замечал непорядок в одежде или корявость в речах.

— Значит у нас с тобой всё впереди, правда? Мы перестали себя мучить и ещё будем счастливы. Как Яра с воеводой, или твоя сестра с моим братом.

— Наверное.

— Уже поздно. Или точнее рано. Я пойду, — Смирена поднялась на ноги, — мне надо привести себя в порядок и подготовится к занятиям. Да и Надин, я вижу, строго на меня зыркает, — раздался легкий смех, — Мы славно поработали и поговорили, Джанибек. Спасибо тебе.

— Тебе спасибо. Иди и отдохни девочка. Ты — большая умница. Даже больше, чем я думал.

— Раз мы всё выяснили — может отменим помолвку? Она не нужна ни тебе, ни мне.

— Оставь. И не делай такие возмущённые глаза. Моё имя защитит тебя. Ты творишь дикие для наших традиций вещи, Крошечка, но пока ты — моя невеста, на это будут смотреть сквозь пальцы. Или хотя бы не посмеют открыть рты.

— Я подумаю. Но всё равно — спасибо. Знаешь, — в её голосе появилось удивление, — мне впервые за долгое время не больно на тебя смотреть. На душе легко и покойно. Это ведь хорошо?

— Думаю — да, — тёплые карие глаза улыбались.

— Пойду я. Сегодня, а точнее вчера, был странный день. Но он хорошо закончился.

— Ты права.

Она первая протянула ему руку, и он совершенно искренне её пожал. Как равному. Как другу. Девушка давно скрылась за деревьями аллеи, а каганчи продолжал сидеть, наблюдая, как дневное светило поднимается всё выше. Словно богатый вельможа меняет одежду с алого на невыносимо-огненный. Тот, на который уже нельзя смотреть. Неужели и люди могут так меняться? Становиться ближе и при этом совершенно недостижимыми.

Это шах или уже мат?