Глава 11
Я стоял на своих ногах сам, без помощи костюма или чьей-то ещё.
Старые просмоленные доски палубы, из которых была сколочена каюта, были холодными и слегка шершавыми, и я стоял на них босыми ногами и чувствовал каждую занозу, каждую трещинку и даже слои въевшейся в доски грязи. Моя новая операционная система, моя Консоль, транслировала эти тактильные ощущения не как чувства, а как поток данных.
Это было… странно и невероятно. Я, который последние месяцы ощущал своё тело ниже пояса как совершенно бесчувственный кусок мяса, теперь, наверное, наощупь мог бы определить сорт дерева и даже год его спила.
Отец не спускал с меня глаз, но и его взгляд я теперь тоже мог «читать» как набор эмоциональных выражений и физиологических реакций. Шок и радость, страх и растерянность всё, что он испытывал не было скрыто для меня, и сейчас в глазах отца плескался целый коктейль из противоречивых чувств. Я знал, что во мне он видит чудо, а вот я сейчас видел в нём проблему.
Инстинкт. Одна из базовых функций, такая же, как и дыхание, заставила мой мозг, который итак в ходе многочисленных отделок привык к холодному анализу, мгновенно оценить проблему как критическую и запустить процесс анализа рисков.
` [ЗАПУСК СЦЕНАРИЯ: "АНАЛИЗ_УГРОЗ'] `
Я смотрел на отца и на испуганных матросов, которые с испуганным видом выглядывали из-за двери, на ровный свет починенной лампы, а в моей голове в это время компилировался отчёт, и отчёт этот был сухим и безжалостным, но абсолютно логичным:
` [АНАЛИЗ…] `
` [СЦЕНАРИЙ_1: «ЧУДО_ГОСПОДНЕ». Вероятность_принятия_обществом: 12%
` [СЦЕНАРИЙ_2: «ПРОКЛЯТИЕ_АНОМАЛИИ». Вероятность_принятия_обществом: 68%. Последствия: остракизм, страх, попытки «изгнания_нечисти», физическое устранение. Риск_вскрытия/лабораторного_изучения: высокий, под предлогом «изучения_угрозы».] `
` [СЦЕНАРИЙ_3: «УНИКАЛЬНЫЙ_ДАР_КИНЕТИКА». Вероятность_принятия_элитой: 95%. Последствия: немедленный интерес со стороны Корпуса Жандармов и аристократических домов. Принудительное зачисление на службу/в лабораторию. Потеря_свободы: 99.7%.
Отчёт был неумолим. В этом мире чудеса не остаются без внимания. А за чудеса, которые нельзя объяснить, понять и поставить под контроль, здесь принято расплачиваться. И чаще всего расплачиваться приходиться, положив себя на алтарь науки или повиснув на дыбе в подвалах спецслужб. Я только что вырвался из одной тюрьмы, которой было моё сломанное тело, и теперь стоял на пороге десятка новых мест лишения свободы, куда более страшных.
`[АНАЛИЗ_ЗАВЕРШЁН. ОПТИМАЛЬНАЯ_СТРАТЕГИЯ: «МАСКИРОВКА». Сокрытие_истинных_возможностей_носителя. Создание_контролируемой_легенды, имитация_физических_ограничений.] `
Решение было принято. Да, оно было холодным и циничным, но и единственно верным. Если уж необходимо выжить в стае волков, то не надо показывать им, что ты тигр. Лучше уж тогда притвориться хромой и больной, но очень хитрой овцой.
— Батя, — я сделал шаг к нему и намеренно покачнулся, словно ноги ещё не до конца меня слушались. — Помоги мне сесть, а то голова закружилась.
Отец тут же подскочил и подхватил меня под руку своей грубой горячей ладонью. Он помог мне дойти до койки и сесть.
— Что с тобой, сынок? Ты же… ты стоял! Ходил!
— Ходил, — кивнул я и сморщился, как от приступа боли. На самом деле я просто симулировал, и Консоль уже услужливо подсказывала мне, какие мышцы лица нужно напрячь для максимальной убедительности. — Но это… это не то, что ты думаешь. Это вовсе не исцеление, отец.
Я посмотрел ему в глаза. Мой взгляд был достаточно серьёзным, доверительным и полным тщательно откалиброванной тревоги, чтобы нагло врать. И я бесстыдно врал самому близкому человеку в этом мире и не чувствовал ничего, кроме необходимости.
— Тот куб-артефакт… он не вылечил меня, а как будто запустил что-то во мне. Не знаю, почему, но я действительно чувствую свои ноги, но я чувствую и то, насколько всё это хрупко. Как будто мой позвоночник не сросся, а склеен тонким слоем ненадёжного клея, и сделай я неверный шаг или слишком резкое движение, и всё станет, как прежде.
Я говорил, и Консоль в реальном времени анализировала его реакцию. Легенда работала, она была логичной в своей нелогичности. Она объясняла чудо, но оставляла слабость, а слабость в свою очередь вызывала сочувствие вместо страха.
— Я могу ходить, батя, — я посмотрел на свои ноги, а потом и на руки. — Но я должен беречь себя. Помнишь, как врачи говорили, что мои нервы перебиты? Так вот артефакт, видимо, и пустил по ним какой-то заряд, заставил их работать в обход повреждений. Но как долго будет работать заплатка — неизвестно.
Отец слушал мои слова, и на его лице ужас медленно сменялся тревогой и заботой. Я был спокоен — это были правильные эмоции, которыми можно управлять.
— Так что же теперь делать? — спросил он, сел рядом и посмотрел мне прямо в глаза.
— Жить, — просто ответил я. — Но жить по-новому. Мне нельзя больше быть обузой. Я должен помогать. Буду опять приносить пользу своими мозгами, раз уж тело у меня такое ненадежное.
Я сделал паузу, давая ему подумать над моими словами.
— И никто не должен знать правду. Никто, слышишь, батя? Для всех я — калека, которому немного повезло. Который чудом может ковылять с палочкой. Если они узнают, что я могу ходить вот так, как сейчас… — я многозначительно замолчал.
Он понял. Андрей Ильич жил в этом мире всю жизнь и прекрасно знал, что бывает с теми, кто слишком сильно выделяется.
— Я понял, сынок, — твёрдо произнёс он. — Я — могила. Ни одна душа не узнает.
Я оглядел каюту и увидел в углу обломок доски, который отлетел от ящика, когда в него врезался один из матросов. Идеально.
— Подай, пожалуйста, — кивнул я на обломок.
Отец, явно не понимал, зачем мне сломанная доска, но всё же послушно принёс мне её. Просмоленная деревяшка оказалась крепкой, чуть больше метра в длину. Я взял её в руку, и она удобно легла в ладонь. Это будет моя трость, и пусть она будет моим новым символом.
Я встал, опираясь на неё, и пошёл, заставляя себя хромать.
Это оказалось куда сложнее, чем просто ходить, и я остановился. Моё идеально отлаженное тело протестовало против таких неестественных движений, и каждый мускул буквально кричал, что это неправильно, неэффективно. Не видя другого решения, я мысленно прописал для себя «драйвер хромоты». Я вновь прошёлся по каюте туда-обратно, заставляя правую ногу двигаться медленнее. Теперь мне стало гораздо проще подволакивать её, перенося свой вес на трость. Я ещё раз прошёлся туда-обратно. Раз, другой, третий.
Скрип-шаг. Скрип-шаг.
Это звук моей новой брони — звук моей слабости. Отец молча смотрел на то, как я, хромая, сную из одного конца каюты в другой, и на его лице я видел бесконечную горечь. Ему, как отцу, было больно смотреть на то, как только что исцелившийся сын добровольно снова превращает себя в калеку — это было, наверное, страшнее, чем видеть его умирающим. Но отец молчал. Он всё понял.
Я подошёл к небольшому тусклому зеркалу, которое висело на стене, и посмотрел на своё отражение в нём: на меня смотрел незнакомый молодой человек, бледный, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Он тяжело опирался на грубую палку. В его внешности не было ничего героического и тем более угрожающего. Простой парень, которому судьба раздала дьявольски плохие карты, но он все ещё пытался играть ими в игру под названием «Жизнь».
Я оценил маску, под которой мне придётся провести неопределённый период времени, и она была идеальной. Я улыбнулся холодной улыбкой расчётливого программиста, и, довольный, кивнул самому себе. Я только что успешно скомпилировал очень важную программу. Программу выживания в мире, где опасности подстерегают меня на каждом шагу.
Днём правил окружающий меня мир, а вот ночь принадлежала мне.
Днем я был Строгановым-младшим, хромым калекой, логистом, прикованным к креслу или ковыляющим с помощью трости. Я слушал доклады, изучал карты, чертил на салфетках схемы, которые заставляли седых штурманов хвататься за сердце. Я играл свою роль. Играл я, полностью вживаясь в роль, и каждый мой стон, каждое моё усилие при подъёме по трапу выглядели абсолютно естественно. Моя слабость была моим щитом, и я полировал его до зеркального блеска. Экипаж успокоился и привык, они снова жалели меня, но при этом восхищались моим умом и боялись моего холодного взгляда. Идеальный баланс. Это было именно то, чего я и добивался.
Но наступала ночь, и «Удача» засыпала. Её огромное тело покачивалось, убаюканное ночным ветром и тихо поскрипывало переборками, вахту нёс всего лишь один сонный матрос — вот тогда-то и начиналось моё время. Настоящий я брал трость и направлялся в свою лабораторию, а стук моей трости по палубе более не был звуком немощи, он становился паролем, который открывал дверь в другую реальность.
Моей лабораторией стал трюм. Каждую ночь я приходил в это огромное помещение, пропахшее просмоленной пенькой и машинным маслом, а также собранной за многие годы пылью и тем неуловимым запахом самых разнообразных (от зерна до руды) грузов, которые наш старый дирижабль перевозил годами. Днём здесь было шумно и суетно, но ночью это место становилось тихим и безлюдным. Единственный пылевой фонарь, который я всегда брал с собой, сейчас освещал своим тусклым светом горы ящиков, бухты канатов и стоявший в углу скелет давно списанного двигателя, который был похож на остов доисторического чудовища. Этот трюм стал моим святилищем, любимой песочницей и отладочным стендом.
Каждый раз приходя сюда, я садился на ящик, ставил рядом трость, закрывал глаза, и внешний мир исчезал для меня. Я погружался в идеальную тишину своей Консоли, и мигающий курсор в ментальном пространстве был единственным светом, который я видел.
`C:\_`
Начинаем. Первый тест. «Hello, World».
Я открыл глаза и сосредоточился на объекте. Обычная гайка М12, валявшаяся на полу в луже промасленной пыли. В моём старом мире я бы просто поднял её. Но здесь… здесь было всё гораздо интереснее.
Я не шептал заклинаний, не делал пассов руками, в общем, не творил никакой магии. Я просто чётко прописывал команду.
А потом в районе затылка появилось лёгкое, почти неощутимое напряжение, словно переключился невидимый тумблер с неслышным щелчком. Гайка, которая лежала на полу, дрогнула и начала подниматься, нарушая при этом все законы гравитации. Маленькая железяка не подпрыгивала рывком, а именно медленно поднималась. Беззвучно и плавно, словно её тянула за собой невидимая нить.
Гайка поднялась приблизительно на метр от пола и зависла, слегка покачиваясь в потоках воздуха. Я смог поднять её, всего лишь прописав одну команду. На моём лице впервые за долгое время появилась настоящая, искренняя улыбка. Расчётливая ухмылка опытного стратега сменилась на абсолютно детский восторг начинающего юного программиста, у которого только что скомпилировалась его первая программа.
Я решил начать с малого и заставил гайку летать. Вправо, влево, по кругу. Она послушно следовала за моей мыслью, за командами, которые я отдавал также легко, как дышал. Со временем гонять гайку туда-сюда стало слишком просто и неинтересно, поэтому я решил усложнить задачу.
Я переключил своё внимание с гайки, и она с тихим стуком упала на пол. Мой взгляд нашёл россыпь металлической пыли и мелкой стружки, что лежала у подножия старого двигателя. Вот я и нашёл себе задачку посложнее, ведь это уже был не один объект, а миллионы мелких частиц. Теперь мне надо было не просто поднять предмет, но сначала собрать его, придав ему форму.
В этот раз я почувствовал нагрузку. В моей голове тотчас возникло небольшое давление, как будто я напрягся, чтобы вспомнить что-то важное. Сейчас мои ощущения уже не были похожи на простое переключение тумблера, скорее они походили на запуск тяжёлой программы, которая вот-вот сожрёт всю оперативную память.
Металлическая пыль на полу зашевелилась. Она собралась в маленькое дрожащее облачко и начала уплотняться. Я наблюдал за процессом не глазами, а через Консоль: наниты — мой невидимый рой — работали как микроскопические строители, они хватали каждую частичку и устанавливали её на своё место в кристаллической решётке.
А уже через минуту передо мной в воздухе висел идеальный, абсолютно гладкий металлический шар. Он не только блестел, но и отражал тусклый свет фонаря без единого искажения, словно был сделан из жидкой ртути, которая застыла в идеальной форме. Я протянул руку и коснулся его. Тяжёлый шар был холодный и неправдоподобно гладкий.
` [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: МЕНТАЛЬНАЯ НАГРУЗКА 75%. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПЕРЕРЫВ.] `
Консоль была права, голова у меня и правда гудела. Это было знакомое ощущение — так бывало в прошлой жизни после восемнадцати часов непрерывного кодинга перед сдачей проекта — мой мозг, мой биологический процессор, попросту перегрелся.
Но азарт исследователя был сильнее, и я решил исполнить высший пилотаж, то есть провести модификацию.
Я опустил шар на пол, и тот откатился в сторону, сверкая, как чудесное сокровище из волшебного мира. Затем подошёл к штабелю досок, которые были оставлены здесь после какого-то ремонта, и вытащил одну. Это была совершенно обычная сосновая доска, сухая и с трещинами.
Сухие и скучные цифры перед моими глазами. А теперь сделаем их интереснее. Я положил ладонь на доску и отдал самую сложную команду за эту ночь.
Если уж предыдущая команда оказалась для меня тяжёлой программой, то эта вообще оказалась попыткой взломать Пентагон, вооружившись калькулятором. В глазах потемнело, в носу появился знакомый металлический привкус, давление в голове стало невыносимым, словно череп сжали в тисках, и мой мозг взвыл.
` [КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА! МЕНТАЛЬНАЯ НАГРУЗКА 110%! ВОЗМОЖНО ПОВРЕЖДЕНИЕ НЕЙРОННЫХ СВЯЗЕЙ! ПРЕРВАТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ? (ДА/НЕТ)] `
«Нет, тварь! Выполнять!» — мысленно рявкнул я.
Я чувствовал, что происходит. Не видел, а именно чувствовал, как наниты, подчиняясь моей самоубийственной команде, устремились к палке и начали проникать в структуру дерева. Микроскопические работники не добавляли ничего нового, а брали существующие атомы углерода и перестраивали их связи, превращая хаотичную органическую структуру в нечто, напоминающее алмаз. Прямо на моих глазах действовала алхимия, настоящая, мать её, алхимия, но основана она была на чистой физике и вычислительной мощи.
Прошло всего десять секунд, но для меня они показались вечностью. И как только всё закончилось, я отдёрнул руку, пошатнулся от бессилия, но вовремя опёрся о стену и не упал. Я был выжат, как лимон, моя голова раскалывалась, а из носа тонкой тёплая струйкой текла кровь.
Тяжело дыша, я посмотрел на доску. Внешне она ничуть не изменилась — это была всё та же старая потрескавшаяся сосна. Но я знал, что это не так.
Я вытащил из кармана старый сапожный нож, который всегда носил с собой. Крепкий из хорошей стали, с крепкой рукоятью. И со всей силы ударил им по доске прямиком в то место, куда до этого клал ладонь.
Вместо глухого стука о дерево раздался звонкий лязг, словно я ударил по наковальне. Лезвие ножа не смогло войти в древесину, а, ударившись, согнулось под прямым углом, но на поверхности доски от соприкосновения не осталось даже и царапины. Я посмотрел на согнутый нож, на неповреждённую доску, на капли своей крови на полу, и засмеялся, хрипло, тихо, почти беззвучно.
Божественные возможности и их вполне человеческая цена. Я не всемогущ, моя сила была ограничена ресурсом, которым были мой собственный мозг и выносливость. Каждый сложный «скрипт» выжигал меня изнутри, он требовал огромной концентрации, поэтому буквально питался моими жизненными силами. Да, я был отличным программистом, но мой компьютер был старым, слабым и постоянно перегревался.
Это было самое важное открытие этой ночи. Важнее летающих гаек и алмазного дерева. У меня были границы, а знание своих границ — это первое правило выживания.
Я вытер рукавом кровь, подобрал свою трость и медленно, и тяжело, теперь уже не притворяясь, похромал к выходу из трюма. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью.
Я вновь нацепил на себя маску калеки, но теперь под ней скрывался не просто здоровый парень, а уставший и истекающий кровью паренёк, который только что прикоснулся к основам мироздания. Мой эксперимент не прошёл для меня даром, я понял, что за каждое чудо придется платить своей кровью, болью и силами. И я был готов платить эту цену.
Сегодняшние ночные опыты стали для меня откровением, но они же и преподали жестокий урок. Утром я проснулся совершенно разбитым, словно меня всю ночь били мешками с песком. В голове стоял назойливый гул, как будто в ней работал перегретый трансформатор, а в носу до сих пор оставался призрачный запах крови. «Ну, зато не придётся притворяться, что мне плохо». — подумал я и обратился к Консоли.
Консоль услужливо подкинула отчёт: ` [Статус_носителя: Физическое_истощение — 72%. Ментальное_истощение — 89%. Рекомендация: Снизить_нагрузку, увеличить_потребление_калорий_и_воды.] `
«Спасибо, кэп», — мысленно проворчал я и с трудом уселся на койке. Предел моего организма был найден, пусть и с продолжительными болезненными спецэффектами. Я начал одеваться и снова вживаться в роль. Каждое моё движение было чуть медленнее, чем нужно, а для того, чтобы встать, я опирался на свою верную трость, как на единственного друга и всё время морщился от боли. Маска постепенно срасталась со мной и становилась второй кожей.
— Доброе утро, сынок, — отец уже ждал меня в кают-компании с кружкой горячего цикория. Он посмотрел на меня с тревогой. — Ты бледный, как полотно. Может, полежал бы ещё?
— Работать надо, батя, — ответил я, взял из его рук кружку и отпил из неё. Горячая горькая жидкость немного привела меня в чувство. — От лежания на койке деньги в кармане не появятся.
В этот момент по палубе прошла какая-то странная высокочастотная вибрация. Она была едва заметная, но назойливая, как зубная боль. Стаканы на столе тихо зазвенели.
— Опять эта дрянь, — проворчал отец и нахмурился. — Уже третий день так. Михалыч уже все двигатели перебрал, говорит, что всё в норме, а оно трясётся и трясётся. Не нравится мне это.
Старый механик, который как раз забежал в кают-компанию, чтобы хлебнуть чайку, лишь пожал плечами.
— Андрей Ильич, да я ж тебе уже говорил. Движки работают как часы, я проверил. И Пыль подаётся без перебоя. Так что всё по инструкции, как и положено. Так что же ему ещё надо, этому дьяволу железному? Никак в толк не возьму. Может, ветер боковой сильный, оттого корпус и играет?
Это были объяснения из мира механики XIX века. Логичные, привычные, но в данном случае абсолютно неверные. Я закрыл глаза и сделал вид, что прислушиваюсь, а сам отдал команду на диагностику двигателей.
Мир вновь изменился для меня, и я больше не сидел в кают-компании, а стал самим кораблём. Моё сознание подключилось к рою нанитов, что витали в воздухе, и пронеслось по всем палубам и отсекам. Я «увидел» «Удачу» как единую сложную систему, как открытый исходный код. И в этом коде я обнаружил баг.
` […КОРПУС: Обнаружена_аномалия. В районе_17_шпангоута_силовой_набор_испытывает_гармонический_резонанс_с_частотой_работы_пылевых_форсунок. Причина: усталостные_микротрещины_в_основании_фермы_F-17–4. Целостность_узла: 63%. Прогноз: прогрессирующий_износ, вероятность_разрушения_в_течение_70–80_часов_полета.] `
Вот она, причина, я её нашёл. Всё дело в уставшем металле. Старая травма, которая могла быть получена многие годы назад, сейчас давала о себе знать. Вибрация от двигателей вошла с ней в резонанс, и теперь корпус медленно, но верно разрушал сам себя. Да уж, такую причину Михалыч со своими ключами да манометрами никогда бы не нашёл. Для этого нужен был рентген. Или я.
— Михалыч, — я открыл глаза и обратился к механику. — Ты проверял крепление семнадцатой фермы к главному шпангоуту? С левого борта.
Старик посмотрел на меня, как на идиота и уверенно ответил:
— Чего? Семнадцатой? Да что ей будет, она ж несущая! Её сто лет назад как приклепали, так и стоит.
— А ты проверь, — настоял я. — Не поленись, особенно четвёртый нижний болт посмотри. Мне кажется, что он разболтался, вот из-за него всё и гуляет.
Михалыч хотел было возразить, но передумал, как только встретился глазами со взглядом отца. Андрей Ильич смотрел на него так, что спорить второму быстро расхотелось. Тогда механик смачно сплюнул в пепельницу, взял свой ящик с инструментами и, недовольно бубня себе под нос что-то про «умников» и «калек с причудами», пошаркал в сторону машинного отделения.
Мы ждали минут двадцать. Вибрация не прекращалась. Отец нервно барабанил пальцами по столу. Я спокойно пил свой цикорий. Я знал, что прав.
Из машинного отделения Михалыч вернулся другим человеком. Его лицо было бледным, а в глазах плескалось изумление. Он молча подошёл к столу и положил на него огромный, с мою ладонь, болт. Или, правильнее будет сказать, то, что от него осталось, так как болт был срезан начисто, словно гигантскими ножницами.
— Дьявольщина какая-то, — прохрипел Михалыч и вытер потные руки о промасленную ветошь. — Он не разболтался, а лопнул. Ещё немного, и вся ферма бы пошла по одному месту. Мы бы сложились в воздухе, как карточный домик. Как… как ты узнал, парень?
Я пожал плечами и смущённо улыбнулся.
— Просто… почувствовал. Вибрация оттуда шла, а я её спиной ощутил, потому что она какая-то неправильная была.
Легенда о «хрустальном позвоночнике» получила неожиданное развитие. Теперь я был не просто калека, а калека-барометр, который может чувствовать усталость металла собственной больной спиной. Абсурдно⁈ Да ещё как! Но все с радостью поверили такому объяснению, потому что иное объяснение было ещё более пугающим для них.
С этого дня мои «гениальные интуитивные догадки» стали нормой, и я постоянно находился в капитанской рубке, сидел в своём кресле, похожий на паука в центре паутины, и «отлаживал» «Удачу».
— Батя, давай сегодня не пойдём по прямому маршруту на Нижний, а сделаем крюк в пятьдесят вёрст к северу, — говорил я, глядя на карту.
— С ума сошёл? Это же перерасход топлива! — возмущался отец.
— А я говорю, там попутный воздушный поток. Сэкономим больше, чем потратим.
И мы экономили. Потому что я не предсказывал поток (ведь я не ясновидящий, а программист) а подключался к сети ГИС, взламывал метеорологические сводки для военных и видел реальную картину ветров, а не прогноз для гражданских, что передавали с обычных метеостанций.
— Михалыч, уменьши подачу Пыли в правом двигателе на три процента, а в левом увеличь на два.
— Да зачем⁈ Мы же крен получим!
— Не получим, компенсируем рулями. А тяга вырастет, у тебя форсунки изношены неравномерно.
И тяга вырастала. Но это конечно же не было магией и волшебством., просто я «видел» потоки нанитов в двигателях, видел каждую засорившуюся форсунку, каждую зону турбулентности, и своевременно вносил коррективы, которые для старого механика выглядели чистым шаманством.
Я оптимизировал наши торговые контракты, предсказывал колебания цен на зерно и руду, находил «случайные» выгодные заказы. Дела нашей команды шли в гору, и экипаж теперь готов был носить меня на руках, так как я стал их талисманом, их оракулом, их мозгом. Никто больше не называл меня калекой, теперь люди за моей спиной назвали меня «Счастливчик» или «Ведьмак».
Когда на горизонте показались знакомые очертания нашего родного Иркутска, я понял, что мир, который я покинул несколько недель назад, навсегда остался позади. Но, как оказалось, «Удача» вернулась в родные пенаты настоящей легендой. Слухи, как всегда, опережали нас. О нашем рейде в Байкальскую аномалию, о гибели почти всей команды, о несметных сокровищах, которые мы из неё вынесли, и о чудесном частичном исцелении капитанского сына уже гудели во всех портовых кабаках.
Команда начала швартоваться, а я стоял и смотрел на причал, на толпу зевак, на портовых работяг, на купцов, которые из любопытства выходили из своих контор, и я видел, как меняются лица у людей, когда они замечали наш старый, потрёпанный жизнью дирижабль. Я вслед за отцом медленно спускался по трапу, опираясь на свою грубую трость. Каждый мой шаг был выверен, поэтому у меня отлично получалось изображать лёгкую хромоту, а усталое, но волевое выражение лица подтверждало слухи о моём частичном исцелении.
Я видел взгляды этих людей. В них больше не было жалости, как не было и того снисходительного сочувствия, которое преследовало меня с момента попадания в это тело. Теперь в этих многочисленных глазах была гремучая смесь из зависти, восхищения, страха и уважения. Люди больше не смотрели на меня как на калеку, они смотрели на меня, как на человека, который спустился в ад, заключил сделку с дьяволом и вернулся с прибылью.
Я шёл по причалу, и толпа молча расступалась передо мной. Стук моей трости о камни мостовой был единственным звуком в этой внезапно наступившей тишине. Я знал, что моя незаметная жизнь в теле беспомощного калеки закончилась навсегда. Я рискнул, и мой план сработал, и проблема решена.