Глава 15

Меня волокли две туши, от которых разило перегаром, дешёвым табаком и застарелым потом. Их руки вцепились в меня так сильно, что, казалось, мои кости вот-вот затрещат, а я, пытаясь поспевать за их скоростью, сильнее шаркал хромой ногой по полу. Ну вот и всё. Роль сломленного и напуганного парня сыграна мною до конца, и теперь я стал просто вещью -инструментом, который отправляли на самоубийственное задание.

Перед выходом из ангара я повернул голову и бросил на отца прощальный взгляд, и картина, что я увидел, впилась в мою память раскалённым железом: отец всё так же стоял на коленях, а рядом с ним опять был ублюдок Хват, который снова опустил свою лапищу отцу на плечо и что-то лениво прошептал ему на ухо. И от этого хозяйского жеста веяло такой омерзительной властью, что желчь подступила к горлу. Но батя смотрел не на него, а на меня, и в его единственном видящем глазу не было ни надежды, ни страха.

Выход из ангара ударил по лицу холодной и влажной пощёчиной ночного порта. Ветер с моря нёс с собой запах соли, гниющих водорослей и мазута. Над причалом чёрной сигарой заслоняя редкие, пробившиеся сквозь тучи звёзды, висел бандитский дирижабль. Неуклюжий, покрытый заплатами и ржавыми потёками, он походил не на воздушный корабль, а на дохлого кита, выброшенного на небо.

— Шевелись, счастливчик! — прорычал один из моих конвоиров, толкая меня в спину. — Не заставляй хозяина ждать!

Я споткнулся и едва не упал, но второй удержал меня.

— Осторожней, ты, дубина, — пробасил он своему напарнику. — Сломаешь его раньше времени, так Хват с тебя шкуру спустит. Этот тип же у нас теперь курица, несущая золотые яйца.

— Ага, или дохлая курица, — хмыкнул первый. — Какая разница? Главное, чтобы яйцо снести успел.

Я молчал и покорно переставлял ноги. «Отлично. Пусть считают меня сломанной игрушкой и недооценивают. Их высокомерие — мой лучший союзник.» — в моей голове давно не было ни страха, ни отчаяния, а только хладнокровный расчёт. И именно расчётом и был сейчас занят мой мозг:

'Переменная первая: отец в заложниках. Это — константа, главный фактор уравнения.

Переменная вторая: Хват — жадный, жестокий, но при этом ленивый и слишком уверенный в своей силе. Он не станет проверять подделку слишком тщательно, если она будет выглядеть убедительно. Это слабость, которую можно использовать.

Переменная третья: двадцать четыре часа — жёсткий дедлайн, заставляющий действовать быстро и без права на ошибку.

И самый главный, невысказанный Хватом постулат, который он считал моим приговором, а я своей отправной точкой: он не собирается оставлять свидетелей в живых. Поэтому не имеет значения, вернусь я с артефактом или без, нас с отцом убьют всё равно. Никакой сделки нет и подавно, есть только отсрочка от смерти, а это значит, что я ему ничего не должен. Кроме мести'.

Нас догнал сам Хват, который вышел следом за нами из ангара, накинув на плечи тяжёлое пальто.

— Помни, калека, — тихо сказал он, подойдя вплотную и дыша мне прямо в лицо. — Двадцать четыре часа. Коммуникатор в ранце настроен на мою частоту. Как только найдёшь то, что мне нужно, выходишь на связь и ждёшь. Попытаешься сбежать или схитрить, я пришлю тебе на память уши твоего папаши. Я ясно выражаюсь?

Я поднял на него глаза, полные слёз и покорности.

— Да… — прошептал я. — Я всё сделаю.

Он удовлетворённо хмыкнул и кивнул своим псам. Меня подвели к веревочному трапу, сброшенному с борта дирижабля.

— Удачи, счастливчик, — бросил Хват мне в спину. — Она тебе понадобится.

Я вцепился в жёсткие и скользкие от влаги верёвки и начал подъём. Мои руки дрожали, ноги путались, я несколько раз срывался, вызывая внизу гогот бандитов. Я играл свою роль до самого конца, до последней секунды.

Палуба пиратского дирижабля встретила меня холодом и липкой грязью. На полу хлюпала смесь дождевой воды и какой-то маслянистой жижи, а воздух здесь был густым, как в непроветриваемом склепе, и вонял прокисшим пивом, немытыми телами и горячим металлом от работающих вполсилы двигателей. Меня грубо перебросили через фальшборт, и я мешком рухнул на просмоленные доски, больно ударившись при падении коленом, а моя трость с глухим стуком откатилась в сторону.

— Поднять трап! — рявкнул кто-то с капитанского мостика, и я услышал скрип лебёдки. Наш последний мост в нормальный мир был поднят.

Два моих конвоира (те самые, что волокли меня из ангара) снова подхватили меня под руки, их пальцы впились в мои бицепсы, как тиски.

— Ну что, счастливчик, нравятся тебе наши апартаменты? — прохрипел тот, что был справа — щербатый детина с татуировкой якоря на бычьей шее. — Не чета твоей купеческой посудине, а?

— Брось, Гриша, не видишь, парень в себя прийти не может от такого гостеприимства, — издевательски протянул второй — тощий и длинный, как жердь, парень с бегающими крысиными глазками на вытянутом лице. — Он у нас теперь важная птица, почти что член экипажа.

Оба пирата заржали, и их грубый и пьяный смех прокатился по палубе. Несколько их подельников, что возились у орудийных портов, обернулись на смех и присоединились к нему. Для команды пиратского дирижабля унижение калеки (то есть меня) было развлечением, бесплатным цирком.

— Хватит трепаться, — прикрикнул на них боцман, высунувшись из рубки. — Хват велел запереть его в карцер и глаз не спускать. Живо!

Имя главаря подействовало на всех, как удар кнута. Веселье мгновенно превратилось в деловитую грубость. Меня схватили посильнее и поволокли вглубь корабля по узкому, тускло освещённому коридору, стены которого были покрыты ржавыми потёками, а из-за переборок доносились пьяные голоса и женский смех. Этот дирижабль, оказывается, был не только транспортным средством, эта плавучая помойка была логовом пиратов.

— А что с папашей-то его будет? — спросил Гриша у своего напарника, когда мы миновали камбуз, откуда несло запахом подгоревшей каши. — Хват его кончит, если этот не вернётся?

— А на кой он нам тогда нужен? — хмыкнул Жердь. — Конечно, кончит. Может, даже нам отдаст поиграться. Старик еще крепкий, так что покричит для нашего удовольствия. Особенно, если ему рассказать, как его сынок в Аномалии кишки на ветки намотал и сдох.

Я споткнулся, и на этот раз по-настоящему. Ледяной обруч сжал грудь и чуть не вышиб воздух из моих лёгких. Слова этих человекоподобных монстров не были простым издевательством, предназначенным для моих ушей. Это была их реальность, их обыденность, их образ жизни и отношение к людям. Эти подонки говорили об убийстве и пытках с той же лёгкостью, с какой обсуждали вчерашнюю пьянку.

— Ты чего застыл, урод? — Гриша больно ткнул меня кулаком между лопаток. — Ноги переставляй!

Они тащили меня до самого конца коридора, пока мы не подошли к тяжёлой стальной двери с маленьким зарешёченным окошком. Жердь вытащил из кармана связку ключей и с лязгом отпёр массивный засов. Дверь со скрежетом отворилась, исторгнув на меня волну холода и вони. Карцер был крошечной каморкой, не больше чулана. В нём были голые металлические стены, покрытые инеем, и такой же пол. Ни нар, ни скамьи, лишь ржавое ведро в углу, источавшее тошнотворный запах.

— Добро пожаловать домой, счастливчик, — прошипел Жердь и с силой толкнул меня внутрь.

Я упал на ледяной пол, ударившись плечом о стену. Трофейный ранец с жандармским снаряжением бросили следом, он глухо приземлился рядом со мной. Тотчас позабыв обо мне, два моих конвоира начали, смеялись пьяным смехом и фантазировали о том, что они сделают со своей долей Пыли. Тяжёлая дверь захлопнулась за ними с оглушительным грохотом, лязгнул засов, и я погрузился в почти полную темноту и тишину.

Сколько я просидел в этой ледяной вонючей коробке, я не знал, так как время здесь текло иначе и измерялось не минутами, а ударами сердца и циклами вибрации двигателей, что слышались в тишине. Я сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и работал. Моя Консоль, невидимая и неслышимая, была активна. Я изучал конструкцию жандармского коммуникатора, лежавшего в ранце, анализировал его протоколы, искал уязвимости.

В какой-то момент я услышал, что гул двигателей изменился, стал ниже, натужнее. Корпус дирижабля начал мелко дрожать, словно корабль вошёл в зону сильной турбулентности. Но это была не она, я почувствовал это кожей, затылком, каждой клеткой своего тела. Воздух за бортом стал плотнее и насыщеннее Пылью, а её эманации просачивались даже сквозь толстую сталь корпуса, вызывая лёгкое покалывание и тихий низкий гул прямо в черепной коробке. Я сразу узнал дыхание Аномалии. Мы были на месте.

Не успел я додумать эту мысль, как за дверью раздался грохот и ругань, засов отодвинулся с оглушительным скрежетом, дверь распахнулась и впустила в мою темницу тусклый свет коридорных ламп и две уже знакомые мне фигуры. Это были Гриша «Якорь» и тощий «Жердь».

— Подъём, счастливчик! — прорычал Гриша, его лицо было красным, а глаза мутными от выпитого. — Приехали, твоя остановка.

Он шагнул внутрь, грубо схватил меня за шиворот и рывком поднял на ноги. Я же покорно повис в его руке, как будто совсем ослаб и у меня головокружение.

— Давай-давай, не рассиживайся, — едко проговорил Жердь и поднял с пола мой ранец. — А то пропустишь всё самое интересное. Виды тут, говорят, закачаешься.

Они снова поволокли меня по коридору, но на этот раз не к трапу, а в противоположную сторону, к грузовому отсеку. Дирижабль больше не дрожал, он висел в воздухе и слегка покачивался.

— А что, парашют ему не дадим? — с идиотской ухмылкой спросил Гриша, когда мы подошли к огромному люку в полу.

— Зачем? — хмыкнул Жердь. — Хват сказал, что удача ходит за ним по пятам. Вот и проверим, насколько этот инвалид фартовый. Выживет, значит, и правда счастливчик. Ну, а если нет… значит, не судьба.

Он отдал приказ, и два других пирата с натугой начали крутить штурвал лебедки. С лязгом и скрежетом тяжёлая створка люка поползла в сторону, открывая подо мной бездну. И я увидел Аномалию.

От вида, открывшегося внизу, перехватило дыхание. Сразу вспомнился наш поход и чем он закончился…

— Нравится? — прошипел мне на ухо Жердь, наслаждаясь моим поддельным ужасом. — Это твой новый дом на ближайшие сутки. Располагайся, не стесняйся и ни в чём себе не отказывай.

Меня подвели к самому краю. Ветер из люка ударил в лицо, принеся с собой странный сладковато-приторный запах гниения и озона. Я посмотрел вниз и прямо под нами увидел поляну, сплошь покрытую упругими на вид грибами. Подонки выбрали место, чтобы я точно выжил после падения. Чтобы мое мучение продлилось.

— Удачи, калека! — с издёвкой крикнул Гриша и подлым мощным пинком отправил меня в полёт.

Небо и земля поменялись местами. Ветер со свистом бил в уши. Я летел вниз, кувыркаясь в воздухе, как выброшенный за борт мусор. Падение с двадцатиметровой высоты — это недолго. Всего пара секунд, но для меня они растянулись в вечность. Я группировался, напрягая мышцы, готовясь к удару. Моя Консоль в тысячную долю секунды рассчитала траекторию и оптимальную точку приземления.

Удар был довольно жёстким, но не смертельным. Я врезался в шляпку гигантского гриба, которая сработала как упругая, но вонючая подушка безопасности. Меня подбросило, перевернуло и швырнуло на соседний гриб, а оттуда на землю, покрытую мягким, похожим на мох, ковром. Боль обожгла плечо и спину, но кости были целы. Их жестокое развлечение спасло мне жизнь.

Я лежал на земле и, тяжело дыша, смотрел в небо. Пиратский дирижабль, чёрный и уродливый, медленно разворачивался, набирая высоту. Бандиты хотели убедиться, что их шутка удалась, поэтому не спешили. Я слышал их удаляющийся смех, доносившийся с неба.

Я медленно, превозмогая боль, поднялся на ноги, отряхнул с одежды споры и грязь, и проводил взглядом удаляющийся корабль, пока он не превратился в маленькую точку и не скрылся за искажённым мерцающим горизонтом.

Всё, я один. Один на один с Хаосом, а с собой у меня лишь ранец с чужим оборудованием и тикающим таймером, что отмеряет время жизни моего отца. Я был в Аномалии, одинокий калека в чужом и смертельно опасном мире, но именно сейчас я впервые за последние дни почувствовал облегчение и даже свободу. Игра на выживание началась.

Страха не было, удивительно, но факт. Пока я был в руках пиратов беспомощной вещью, которую таскали по коридорам и швыряли в карцер, страх был. Где-то очень глубоко внутри меня он стал холодным и липким комком и иногда давал знать о себе. Но теперь, когда я остался один, он испарился, словно его и не было, а на его место пришло нечто иное.

Я стиснул зубы от боли и медленно поднялся на ноги. Плечо, которым я приложился о гриб, ныло, а спина горела огнём.

` [СИСТЕМНЫЙ_АНАЛИЗ: Повреждения_мягких_тканей. Ушиб_плечевого_сустава. Угроза_функциональности: низкая. Включить_протокол_пассивного_восстановления.] `

Консоль отчиталась о работе. Боль была просто сигналом, и мой процессор может его обработать и отложить в сторону.

Оглядевшись вокруг, я понял, что стою на небольшой поляне, которая была окружена лесом из кошмаров: искажённые костяные деревья тянули к небу свои скрюченные ветви; под ногами пружинил фиолетовый мох, а гигантские грибы, спасшие мне жизнь, тускло пульсировали внутренним болезненным светом. Этот мир был враждебен для людей, так как был неправилен на самом фундаментальном уровне, но сейчас он был моим.

Я скинул с плеч жандармский ранец. Он был сшит из грубой прочной ткани, но ощутимо лёгкий. Я расстегнул пряжки и вывалил его содержимое на мох. Быстро натянул на себя комбинезон, чей материал чем-то напоминал кевлар, потом надел мягкий бронежилет, плюс две пластины на грудь и спину. Модуль защиты от дикой Пыли был в нагрудном кармане и, судя по индикации, исправный (хотя для меня это не имело значения, ведь Консоль отгоняла нанитов в фоновом режиме). Сверху накинул свою модифицированную куртку, так как было довольно прохладно, к тому же, лишний слой защиты не помешает, и принялся осматривать остальное содержимое.

Первым делом я взял стандартный армейский нож. Тяжёлый, с широким лезвием, в рукояти компас, неработающий в аномалии, и набор для выживания. Для меня это был не просто нож, а универсальный инструмент. Дальше я изучил аптечку, в которой были: йод, бинты, жгут, несколько ампул с обезболивающим и стимулятором и три питательных батончика в герметичной упаковке. Состав батончика оказался вполне неплох: смесь овса, орехов и какой-то протеиновой пасты.

И, наконец, главный приз — коммуникатор. Это была небольшая металлическая коробка с короткой антенной и несколькими кнопками. По меркам моего старого мира это было примитивное устройство, но здесь оно было вершиной технологий. Я включил его, и экран тускло засветился, показывая уровень заряда батареи: двадцать три часа сорок семь минут. Таймер был запущен.

Я убрал всё обратно в ранец, закинул его на плечи, а затем запустил свой собственный протокол.

` [ПРОТОКОЛ_\«СТРЕКОЗА\»: АКТИВАЦИЯ.] `

Из-под полы моей куртки и из складок ткани бесшумно, как тени, выскользнули они — два десятка крошечных иссиня-чёрных созданий, моих верных гончих. Их крылья, сотканные из углеродных нанотрубок, двигались с такой частотой, что человеческое ухо не могло уловить звука, исходящего от них. В ожидании приказа дроны зависли передо мной в воздухе идеальным боевым роем.

Разведка на площади в один квадратный километр. Приоритет — любые аномальные источники энергии и признаки жизни существ, крупнее грызуна. Создать трёхмерную карту. Выполнять.

Мои верные гончие не нуждались в словах, моя мысль была для них приказом. Рой мгновенно распался. Стрекозы беззвучно разлетелись во все стороны, растворяясь в мерцающем воздухе Аномалии.

И мир вокруг меня изменился. В моей голове, на внутреннем экране моей Консоли, начала прорисовываться карта. Серая сетка рельефа постепенно окрашивалась в цвета. Вот поляна, на которой я стою. Вот стена костяного леса. А вот, в пятистах метрах к северу, овраг, из которого исходит слабое энергетическое излучение, характерное для скопления Пыли. А там, на востоке, движется тепловое пятно. Крупное. Очень крупное.

` [ИДЕНТИФИКАЦИЯ: Биологический_объект. Размер: ~3 метра. Скорость: низкая. Уровень_угрозы: неизвестен. Рекомендация: избегать_контакта.] `

Я больше не был слеп.