Глава 4

План был дерзким, совершенно безумным и имел все шансы закончиться нашей общей бесславной гибелью где-нибудь в сибирской глуши. Но одно дело принять решение в собственной черепной коробке, и совсем иное убедить в этом другого человека. Особенно, если этот человек твой отец, который уже один раз чуть не потерял тебя и теперь готов обложить ватой весь мир, лишь бы его сын-калека не получил ни единой новой царапины.

Конечно я понимал, что скажи я всё прямым текстом, то буду обречён на провал. Если сказать ему прямо в лоб: «Отец, я тут слышал от пьяного сумасшедшего легенду про волшебные кубики, что находятся в аномалии. Они могут меня излечить, так что давай рискнём всем, что у нас есть, и полетим туда», то он посмотрит на меня, как на умалишенного, и в лучшем случае прикажет лекарю вколоть мне успокоительное. Нет. Эмоции, мольбы, отчаянные надежды — всё это было бесполезно. Это была его территория, территория отцовской любви и страха, и на ней он меня обязательно обыграет.

Мне было необходимо перенести грядущее словесное сражение на моё поле, в мир холодной логики и системного анализа, а самое главное, выгоды. Я должен говорить с ним не как сын с отцом, а как системный аналитик с инвестором. Я преследовал одну лишь цель — доказать ему, что я не обуза и не сломанная игрушка, а ценный и совершенно уникальный актив, в который стоит вкладывать, даже если риски очень высоки.

Следующим же утром операция «Доверие» началась.

Отец, как обычно, зашёл проведать меня, и я, не дожидаясь его дежурного рассказа о погоде, подозвал его.

— Отец, присядь, — мой голос был совершенно спокойным, вчерашнее возбуждение исчезло без следа. — Мне нужна твоя помощь.

Андрей Ильич тут же подобрался, в его глазах мелькнула тревога.

— Что такое, сынок? Что-то болит?

— Есть такое. Мозги болят, — честно ответил я. — От безделья. Лежу тут, как овощ, и чувствую, как они превращаются в кашу. Я так больше не могу.

Я сделал паузу, чтобы отец проникнулся моим «страданием», а потом также спокойно попросил:

— Принеси мне, пожалуйста, судовые книги.

Он замер, не понимая, что именно я от него хочу и зачем мне судовая документация.

— Какие книги, Кирилл?

— Отец, неси всё, что есть. Бухгалтерские книги и транспортные накладные за последний год, карты наших постоянных маршрутов, можно даже отчёты по расходу топлива и припасов.

На лице отца отразилось полное недоумение, и он удивлённо спросил:

— Зачем тебе это? Это же скука смертная, цифры да ведомости…

— Всё именно так, — я постарался изобразить на своём лице слабую улыбку. — Хочу хоть чем-то занять свою голову, заодно попробую разобраться в нашем деле. Ты же всегда хотел, чтобы я тебе помогал. Ну вот, у меня как раз сейчас времени навалом. Буду лежать, разбираться потихоньку, научусь бухгалтерии. Может, найду, где у нас лишняя копейка утекает, вот и пользу принесу. Всё равно ведь делать мне больше нечего.

Это был удар в самое сердце. Я одновременно давил на жалость («я беспомощный калека, пытающийся хоть чем-то заняться») и на его давнюю мечту («сын наконец-то интересуется семейным бизнесом»). Отец смотрел на меня, и я видел, как в его сознании борются подозрение и отцовская радость. Радость победила.

— Конечно, сынок! — обрадовался он, и его лицо просветлело впервые за много дней. — Конечно, принесу! Всё, что скажешь! Может, и правда, отвлечёшься… Да и голова у тебя всегда светлая была…

Не прошло и получаса, как моя койка превратилась в филиал бухгалтерии. Она была завалена толстыми засаленными гроссбухами и кипами накладных, перевязанных бечёвкой, а дополняли всё это богатство свёрнутые в трубки навигационные карты. Любой другой человек назвал бы этот документальный склад горой скучнейшей макулатуры, но для меня это был исходный код системы под названием «Торговый дом Строгановых». Так что я, не откладывая дела в долгий ящик, с головой погрузился в его отладку.

Два дня я провёл в непрерывной работе. Валера уже не удивлялся моему выбору литературы и не ждал, что будет читать со мной романы, однако мой верный помощник всё равно с каким-то суеверным трепетом переворачивал пыльные бухгалтерские ведомости, поднося их к моим глазам. Но его помощь на этом не заканчивалась. Я диктовал ему цифры, он записывал их на грифельной доске. Я просил его зачитывать мне строки из накладных, а сам в это время мысленно строил в голове трёхмерные графики и логистические цепочки.

Живя в своём мире в XXI веке, я десятилетиями занимался программированием и системным анализом, поэтому мой мозг был натренирован и сейчас работал как суперкомпьютер. Оперируя множеством переменных, я видел то, чего не мог видеть ни мой отец, ни его штурман. Для них маршрут был просто линией на карте, проложенной по старинке, от одного крупного города к другому. Для меня же это была целая и довольно сложная система, в которой необходимо учитывать сразу несколько факторов: цены на топливо в разных портах, сезонные ветры, наличие попутных мелких грузов, а также время на погрузку-разгрузку и портовые сборы.

Я увидел расход денег там, где его можно было избежать. Оказывается, наш дирижабль делал крюк в двести вёрст, чтобы зайти в город, где живёт старый приятель отца, хотя тот же товар можно было перехватить в другом месте, тем самым сэкономив целый день пути. Ещё я заметил, что припасы закупаются по завышенной цене в столице, вместо того чтобы покупать их в провинции, где всё вдвое дешевле. Также были частыми случаи, когда дирижабль гоняли полупустым, потому что «не было подходящего груза», хотя на этом же маршруте десятки мелких купцов готовы были платить за перевозку любой мелочи.

Изучив стопки документов, я пришёл к выводу, что происходящее сложно назвать неэффективностью, потому что это была катастрофа. Они работали по законам XIX века и полагались на старые привычки и личные связи, в то время как весь мир уже начинал жить по законам века XX.

На исходе второго дня у меня в голове была готова полная схема оптимизации семейного предприятия. Я подозвал Валеру.

— Найди мне чистый лист. Лучше всего оборот транспортной накладной. И карандаш.

Помощник принёс заказанное, сел рядом, и я превратил его руки в свои.

— Рисуй. Нет, не так. Начерти линию, дорогу из Петербурга в Нижний. Теперь поставь точку вот здесь. Это Тверь. От неё стрелку сюда…

Через полчаса на грязноватом листе бумаги красовалась схема, понять которую для любого логиста моего времени было бы проще простого, но для этого мира моя схема выглядела как откровение.

— Валера, зови отца, — сказал я. От волнения моё сердце стало учащённо биться. Момент настал.

Андрей Ильич вошёл в каюту и с тревогой посмотрел на моё возбужденное лицо.

— Что, сынок? Опять плохо?

— Наоборот, отец. Хорошо, — я кивнул на лист, который Валера держал в руках. — Я, кажется, кое-что нашёл.

Он взял бумагу, всю испещрённую линиями, стрелками и цифрами, посмотрел на неё и недоумённо спросил:

— Что это за паутина?

— Это наши деньги, отец, — спокойно ответил я. — Вернее, те деньги, которые мы теряем каждый рейс. Смотри. Вот наш стандартный маршрут на Урал. Мы идём напрямую, верно?

— Верно, — настороженно подтвердил он. — Это самый короткий путь.

— Возможно он и самый короткий, но не самый выгодный. Я нашёл более прибыльный путь, и при это не слишком длинный. Смотри: мы делаем небольшой крюк и заходим в Тверь. Да, потеряем три часа, но зато возьмём на борт партию сукна для купца Елисеева. Купец мелкий, зато платит сразу и наличными. Идём дальше. Мы не будем закупать топливо под Нижним, как обычно, а протянем на резерве до Казани, где и закупимся. Там оно на восемь процентов дешевле, поэтому экономия получается неплохая — триста рублей чистоганом. В Казани мы сгружаем сукно и берём на борт не только основной груз, но и попутный. Повезём меха от артели Сидорова. Они отправляют их по земле и теряют на доставке целую неделю, а мы доставим их товар за два дня. Итого, наш крюк в пятьсот вёрст не только полностью окупается, но и приносит сверху полторы тысячи рублей чистой прибыли. При этом общее время в пути увеличивается всего на полдня.

Я говорил быстро и чётко, уверенно оперируя цифрами и терминами. И чем дольше я говорил, тем сильнее менялось лицо отца. Сначала на нём появилось недоумение, потом растерянность, а затем на смену ему пришло глубочайшее изумление. Он смотрел то на схему, то на меня, в попытке сопоставить одно с другим.

— Погоди… погоди… — он поднял руку, пытаясь остановить льющийся из меня поток информации. — Откуда ты… Откуда ты всё это знаешь? Про Елисеева, про цены в Казани… а про артель Сидорова я и сам не слышал…

— Всю информацию я нашёл в документах, а потом просто просчитал варианты, — ответил я. — Я просмотрел все накладные за год и наткнулся на то, что купец Елисеев трижды отправлял нам запрос, но мы ему отказали с формулировкой «не по пути». Цены на топливо я узнал из портовых ведомостей. Они там есть, их просто никто до меня не удосужился сравнить. А про Сидорова я узнал из торгового листка в старой газете, он жаловался на медленную доставку. Я просто… свёл всё воедино.

Отец молчал, перемещая свой задумчивый взгляд то на мои горящие глаза, то на схему, которую держал в своих руках. Он был простым честным купцом старой закалки и привык доверять людям, а не цифрам. Его бизнес был построен на рукопожатиях, а не на графиках, и то, что я ему показывал, было для него сродни черной магии.

— Пятнадцать процентов… — прошептал он, глядя на итоговую цифру, выведенную внизу листа. — Ты хочешь сказать, что мы можем сократить расходы на топливо на пятнадцать процентов?

— Как минимум, — подтвердил я. — Ведь это только один маршрут. А если перестроить все…

Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде было не только изумление, но и страх. Отец смотрел на своего сына, на больного, сломленного судьбой парня, и не узнавал его, так как видел перед собой пугающе умного человека, как будто совершенно чужого. И этот человек в обличие сына говорил странно и непривычно, словно видел мир так, как не видел его никто другой.

Первый шаг к осуществлению моего плана был сделан. Вместе со схемой я показал своему отцу, что калека в каюте может быть ценнее всей его команды вместе взятой. И Андрей Ильич, как любой хороший купец, почувствовал, что его сын перестал быть обузой и стал активом.

Воздух в каюте сгустился. Страх, что стоял в глазах отца, был совершенно не тем страхом, что я ожидал увидеть. В прошлый раз отец явно боялся за мой рассудок, но теперь, кажется, он испытывал страх именно передо мной. Или, скорее, перед тем, кем я стал. Он смотрел на меня, как на подменыша, на чужого ему человека, который вселился в тело его сына и теперь говорит на пугающем языке цифр и выгоды.

— Это… это всё не так просто, Кирюша, — глухим голосом наконец произнёс он. — Жизнь… она другая. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. А если ветер не тот? А если в Твери этот твой Елисеев уже нашёл другого перевозчика? А если…

— А если мы будем и дальше терять по полторы тысячи с рейса, то через полгода пойдём по миру милостыню собирать, — закончил я за него, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Отец, я не предлагаю верить мне на слово. Посчитай. Цифры не лгут.

Андрей Ильич покачал головой, он всё ещё не мог принять изменения, произошедшие в его сыне.

— Я… я должен обсудить это с Петровичем. Штурман с нами уже двадцать лет как, знает эти маршруты, как свои пять пальцев.

«Предсказуемо, однако очень неприятно, — подумал я. — Привлечение к анализу стороннего эксперта, оперирующего устаревшими данными». Со стороны отца это был разумный шаг, но очень опасный для меня.

Штурман Петрович — преклонных лет кряжистый штурман с лицом, похожим на печёное яблоко, и усами, прокуренными до желтизны, вошёл в каюту. Быстрый шаг и строгое выражение лица, будто его оторвали от важного дела ради какой-то ерунды, и взгляд, которым он небрежно окинул меня — в нём, казалось, уместился весь спектр чувств от жалости до лёгкого раздражения. Штурман обратился к отцу:

— Чего звал, Андрей Ильич?

Отец молча протянул ему мою схему. Петрович взял лист, поднёс его к глазам, близоруко сощурился, всматриваясь в паутину из линий, стрелок и цифр, и от недоумения его густые брови поползли вверх.

— Что это за каракули? — без обиняков спросил штурман.

— Это…новый курс, Кирюша, вот, предлагает, — замялся отец. — Говорит, что новый путь на Урал более выгодный.

Петрович медленно перевёл взгляд с листа на меня, и в его глазах жалость сменилась откровенным презрением профессионала своего дела.

— Новый курс? — он хмыкнул, не скрывая насмешки. — Он предлагает изменить наш курс, которым мы ходим уже как двадцать лет? Этот юноша ещё пешком под стол ходил, когда я прокладывал этот путь и знаю его как свои пять пальцев. Я знаю каждый воздушный поток, каждую розу ветров, а малец, не вставая с койки, решил меня учить, как дирижабль водить?

Именно его я и ожидал — прямой удар в меня. Предсказуемо брошен вызов моему авторитету. А его у меня как раз и не было. Я понимал, что сейчас от моих слов зависит успех или провал моего безумного плана.

— Семён Петрович, я не хочу учить вас водить дирижабль, — спокойно ответил я и посмотрел ему прямо в глаза. — Я всего лишь предлагаю пересмотреть экономическую модель рейса с учётом произошедших изменений. Я нисколько не умаляю ваш опыт, он, безусловно, бесценен, но он основан на старых данных. Рынок изменился, цены изменились вслед за ним. Появились новые возможности, которые мы не используем.

— Возможности? — фыркнул штурман. — Наша возможности нам позволяют довести груз из точки А в точку Б как можно быстрее и не развалиться по дороге! А не гоняться за каждым мелким купчишкой, теряя время и топливо!

— Наоборот, мы сэкономим, а не потеряем, — парировал я. — Если мы будем использовать новый маршрут, то сэкономим триста рублей на топливе и ещё заработаем полторы тысячи сверху. Итого: тысяча восемьсот рублей чистой прибыли, а это стоимость ремонта двух пылевых форсунок, которые начали барахлить ещё в прошлом месяце и зарплата всей команды за две недели. Это уже реальный бизнес, а не «сделка с мелким купчишкой Петровичем».

Штурман помолчал, обдумывая мои слова. Так как слова были не пустыми, а подкреплёнными точными цифрами, бывалый воздухоплаватель задумался. Теперь он более внимательно всмотрелся в мою схему и беззвучно зашевелил губами, перепроверяя мои расчёты. Семён Петрович был профессионалом старой школы, поэтому не мог взять и отмахнуться от упрямой логики.

Отец периодически переводил свой взгляд с меня на своего старого товарища. Он ожидал ответа своего старого товарища, и его разум взвешивал то, что стоит на кону. Двадцатилетний опыт и дружба сейчас лежали на одной чаше весов, а на другой —убедительные цифры, полученные путём грамотного расчёта и отчаянная надежда на то, что его сын-калека может быть не обузой, а чем-то большим.

— Ильич, это чистое безумие— наконец вынес свой вердикт Петрович и отдал лист отцу. — Мы потеряем время. Плюс есть риск остаться без топлива посреди татарских степей. И всё это ради сомнительной выгоды. Я против.

Я затаил дыхание. Теперь решение было за отцом. Сейчас он взвешивает все «за» и «против». Что в итоге одержит в нём верх: страх или надежда? Здравый смысл или отцовская любовь?

Андрей Ильич долго молчал, пристально глядя на схему в своих руках, а потом поднял голову, и посмотрел на Петровича тяжёлым, как свинец, взглядом.

— Мы попробуем, — тихо, но твёрдо сказал он.

Петрович, совершенно не ожидая такого ответа, поперхнулся и удивлённо воскликнул:

— Ильич, ты в своем уме⁈

— Я сказал, мы попробуем, — повторил отец не терпящим возражений тоном. — Попробовать стоит даже в качестве опыта. Один раз пройдём новым курсом, и, если Кирилл прав, мы заработаем, а если нет, потеряем немного времени и топлива, но зато точно будем знать, что этот вариант не работает. Я готов рискнуть. Тем более, что мы не так много и потеряем. Считай это платой за получение опыта. Курс на Тверь, Семён Петрович. Это приказ капитана.

Петрович побагровел, открыл было рот, чтобы возразить, но наткнулся на непробиваемую стену во взгляде отца. Тогда он злобно крякнул, вырвал лист из рук капитана и, не прощаясь, вылетел из каюты, громко хлопнув дверью.

Отец остался стоять посреди каюты. Он не смотрел на меня.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, сынок, — тихо произнёс он и тоже вышел.

В каюте наступила тишина. Закрыв глаза, я лежал и думал о том, что мои слова достигли цели, и разговор с отцом и штурманом закончился в мою пользу. Напряжение спало, и я почувствовал, как по спине течёт струйка холодного пота. Да, я выиграл битву, но впереди ещё много таких. Эту войну я смогу выиграть только если мой код скомпилируется в реальном мире.

Мы выдвинулись в путь. Следующие несколько дней капитанская рубка представляла собой театр военных действий, а общая атмосфера была наэлектризована до предела. Петрович всё ещё был раздражён и показывал это всем своим видом: демонстративно игнорировал меня, отдавал команды матросам сквозь зубы и то и дело поглядывал на приборы с видом мученика, который вынужден вести свой корабль прямиком на скалы. Отец же большую часть времени молчал. Его лицо было непроницаемым, но временами желваки ходуном ходили на его скулах, и я это прекрасно видел. А матросы, до которых уже дошли слухи о том, что новый курс составил калека, перешёптывались по углам и бросали на меня косые взгляды.

Ну а я был эпицентром этой маленькой бури. Моё кресло перенесли в рубку и усадили меня в него, чтобы я мог «контролировать процесс». Сидя в углу, как паук, я молча наблюдал, сверяя реальность со своими расчётами.

Мы прибыли в Тверь, и здесь всё прошло, как по нотам. Купец Елисеев очень обрадовался нашему неожиданному визиту и с готовностью отгрузил свое сукно. Расплатился он сразу, щедро отсыпав звонких монет. Это была первая маленькая победа, но она не растопила лёд, что сковал отношения в дружном коллективе.

Сильнее всего обстановка накалилась после Нижнего, когда мы, вопреки всем традициям, не стали в нём пополнять запасы топлива.

— На парах идём, — злобно бормотал Петрович, глядя на датчики. — До Казани можем и не дотянуть, если ветер переменится. Будем потом посреди поля на брюхе сидеть, дровами топить.

— Дотянем, — спокойно отвечал я, не отрывая взгляда от карты. — У нас резервов ещё на шесть часов хода. А до Казани всего четыре.

Это были самые долгие четыре часа в моей новой жизни. На меня не переставали бросать пристальные и недоверчивые взгляды абсолютно все члены команды. Все ожидали развязки. Если я ошибся, то мой авторитет, который едва начал зарождаться, будет уничтожен, и я снова стану беспомощной обузой. Только к этому добавится ярлык сумасшедшего калеки, который чуть не угробил корабль.

И вот на горизонте показались белые стены Казанского кремля, а датчик топлива всё еще показывал остаток на два часа хода. Теперь я позволил себе выдохнуть. Я оказался прав, но Петрович, также следящий за показателями, лишь надменно хмыкнул: «Просто повезло».

Но настоящий момент истины настал в порту Казани. Пока шла разгрузка судна, а потом и погрузка мехов от артели Сидорова (которые, как я и предполагал, нашлись и были счастливы быстрой доставке), отец решил лично проверить итоговый расход топлива. Взяв с собой механика, он пошёл к топливным резервуарам.

В рубку он вернулся через полчаса. Подошёл к столу, за которым я сидел над картами, и положил передо мной лист с итоговыми расчётами, заверенный подписью механика. Я взглянул на цифры и увидел, что экономия составила не пятнадцать, а семнадцать процентов. Мои расчёты оказались даже слишком консервативными.

Я поднял глаза на отца. Андрей Ильич восхищённо смотрел на меня в упор. Он был горд своим сыном и больше не испытывал недоверия, но всё же в его взгляде нет-нет, да и проскальзывала тень того первобытного страха, который стоял в его глазах, когда он в первый раз услышал моё предложение.

— Семнадцать процентов. Даже больше, чем предполагалось, — тихо произнёс отец и ещё раз посмотрел на меня.

Стоявший у штурвала Петрович услышал это, медленно обернулся, подошёл к столу и заглянул в лист через плечо отца. Его лицо вытянулось, он ещё раз недоверчиво посмотрел на цифры, а потом на меня. Презрение, которое он испытывал ко мне, как к неопытному младенцу, дало трещину, и сквозь неё показалось искреннее изумление. Он, штурман, имеющий двадцатилетний стаж, был посрамлён мальчишкой-калекой, вооружённым лишь стопкой старых бумаг да карандашом.

— Как? — только и смог выдохнуть он.

Вместо многочисленных слов я лишь скромно улыбнулся.

Итак, маленькая революция на борту дирижабля «Удача» свершилась. Могу лишь констатировать факт, что обошлось без кровопролития и распрей, она прошла тихо, под скрип карандаша по бумаге да сухого щёлканья костяшек на бухгалтерских счётах. С этого момента изменилось всё и для всех. Я больше не был объектом жалости, теперь все видели во мне загадку. Я стал для команды странным феноменом и совершенно непонятным, но очень ценным ресурсом.

Про беспомощного калеку, что днями лежал в своей каюте, можно было забыть. Его больше нет, он умер, а вместо него родился мозг корабля, и этот мозг только что успешно завершил свою первую программу.

Деньги, ещё вчера бывшие лишь строчками в гроссбухе и абстрактными цифрами на схеме, теперь лежали на капитанском столе. В его центре возвышалась тяжёлая стопка ассигнаций, а рядом с ней лежало несколько увесистых мешочков, набитых золотыми империалами. Чистая прибыл в одну тысячу восемьсот двадцать три рубля и сорок семь копеек. Эта прибыль была заработана только лишь моим умом, без лишних трудозатрат и ненужного риска.

Все члены команды, от штурмана Петровича до юнги, заглядывали в рубку под разными предлогами, чтобы хоть одним глазком увидеть казавшуюся им нереальной, выручку. Для меня эти деньги являлись материальным доказательством того, что привычный мир изменился благодаря моим усилиям, а для всех остальных калека в кресле, которого они жалели, оказался оракулом, способным предсказывать финансовые потоки.

Отец сидел за столом и молча перебирал хрустящие банкноты. Смотря на внушительное количество денег, он не радовался, его лицо было задумчивым, как будто в его голове решалась сложная задача. Он смотрел на деньги, но за ними видел меня и ту пугающую чужую силу, которая не так давно поселилась в его сыне. Да, он был купцом до мозга костей и отлично понимал язык выгоды, но ещё он был отцом, и сейчас его сердце разрывалось от любви и чувства вины.

Наконец отец оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

— Вот, сынок. Это твоё. Это заработал именно ты. — он пододвинул большую часть денег мне.

— Нет, отец, это наше, — поправил я. — Это деньги нашей «Удачи».

— Нет, — он непреклонно покачал головой, — «Удача» уже своё получила. Мы покрыли расходы и получили плановую прибыль. А это… давай назовём эти деньги стартовым капиталом и потратим его на тебя.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что лучше потратить эти деньги на новые пылевые фильтры и ремонт такелажа, но он остановил меня жестом.

— Не спорь. Я уже всё решил. Мы отправляемся в Нижний, там нас будет ждать мастер. Говорят, что он лучший в Поволжье, и делает механические корсеты для господ офицеров, что покалечились на Кавказе. Берёт, конечно, дорого, зато творит чудеса.

Моё сердце замерло. Корсет. Возможность сидеть. Возможность передвигаться. Это был следующий шаг моего плана, который я собирался инициировать сам, но отец меня опередил. Он заботился обо мне как мог, думал в первую очередь обо мне, и я не смог отказать ему в этом.

— Хорошо, отец, — кивнул я. — Сделаем так, как ты говоришь.

Мастером, что творит чудеса, оказался сухой жилистый старик с цепкими пальцами хирурга и холодными глазами часовщика. Буквально через час после того, как мы прибыли в Нижний Новгород, он поднялся на борт судна, а два матроса притащили его тяжёлый деревянный ящик, от которого пахло кожей и оружейной смазкой.

Содержимое ящика было похоже на экзоскелет времён средневекового рыцарства. Сложное переплетение стальных пластин, кожаных ремней, шестерёнок и каких-то непонятных мне механизмов. Вот он, мой шанс. Шанс самостоятельно принять вертикальное положение.

— Раздевайте его, — аккуратно раскладывая на столе свои инструменты, коротко бросил мастер. Его рука то и дело ныряла в ящик и доставала оттуда молоточки разного размера, всевозможные отвёртки и странного вида ключи.

Процесс подгонки стал для меня персональным адом, многочасовой пыткой, которая заставила меня вспомнить всю боль, что мне пришлось испытать, начиная отсчёт от самого ранения. Меня, как куклу, вертели и так, и этак. Холодный металл прикасался к коже, стальные пластины давили на позвонки, заставляя их вставать в неестественное, но, по мнению мастера, правильное положение. Кожаные ремни впивались в тело, перетягивая мышцы и вызывая судороги.

— Терпение, молодой господин, — со знанием дела бормотал мастер, затягивая очередной ремень у меня на груди так сильно, что я едва мог дышать. — В первый раз, оно всегда так. Скажу сразу, сначала будет неудобно и даже больно, ведь тело должно привыкнуть к новой, правильной оси. А организм наш, он ленивый, болью стонет, так не хочет из удобного кривого положения выходить. Ну, ничего, парень, мы его с тобой силой заставим в правильное положение встать.

Лицо стоявшего рядом отца было белее мела. Он несколько раз хотел подойти ко мне и остановить процесс, но я ловил его взгляд и отрицательно качал головой. Не стоит. Надо просто потерпеть. Такова цена движения.

Только через три часа мастер закончил свою работу. Я сидел на краю койки, закованный в хитроумный механизм. Экзоскелет был тяжёл и неудобен: где-то натирало, в некоторых местах давило, он сковывал, но зато моя спина была прямой, и я сидел. Сам. Без подложенных для поддержки подушек.

— И теперь самое главное, — мастер отступил на шаг и протянул мне две трости. Деревянные, с металлическими наконечниками и отполированные до блеска, они больше походили на костыли. — Вставай.

Валера и отец подхватили меня под руки, и я, дрожащими руками упёрся костылями в пол.

— На счёт три. Раз… два… три!

Я оттолкнулся.

Боль была такой, словно в спину вонзили раскалённый лом. Мышцы, которые за месяцы лежания успели атрофироваться, взвыли от нечеловеческого напряжения. Мои ноги, мёртвые и бесчувственные, подломились бы, если бы не стальные фиксаторы корсета, идущие до самых колен. Весь мой вес держался на руках, плечах и стальном каркасе, впившемся в моё тело.

Я смог устоять, хоть от боли и потемнело в глазах. Я стоял. Стоял криво, шатался и так сильно опирался на костыли, что побелели пальцы. Обливался холодным липким потом, но стоял.

— Хорошо… — удовлетворённо кивнул мастер. — Даже превосходно для первого раза. Теперь сделайте шаг. Перенесите вес на правую руку, а левой ногой сделайте шаг вперёд. Не бойтесь, сейчас ваша нога — это просто рычаг.

Я последовал словам мастера, и не чувствуя ногу, я толкнул её силой мышц бедра, как будто это был деревянный протез, и сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, но верно я смог пройти от койки до иллюминатора, и эти мизерные два метра показались мне длиннее, чем весь наш путь до Казани.

Я сделал последний шаг и, тяжело дыша, посмотрел в круглое окно. В порту вовсю кипела жизнь: всюду сновали люди и летали курьерские флаеры, а от причала отчаливал небольшой торговый дирижабль. Мир, который я до этого мог видеть только лёжа, теперь был на одном уровне со мной.

— Ну вот, — сказал отец дрожащим голосом, и по его щеке скатилась скупая слеза. — Вот, сынок, ты снова ходишь.

А я продолжал смотреть в окно, на кипящую внизу жизнь, и вместо слепой щенячьей радости ощущал лишь удовлетворение от достигнутого.

Итак, первый этап завершён. Я больше не прикован к постели и могу передвигаться самостоятельно, и за эту возможность я заплатил болью и деньгами, которые сам же и заработал. Долгожданная свобода пришла ко мне. Я её выстрадал, заслужил и получил, хоть ещё и не в полной мере. А значит, впереди у меня ещё много дел.

— Доктор, как насчёт более активных действий, а не простого брожения с костылями? — спросил я у старика.

— Есть вариант, но боюсь, для вас это будет дорого, — нахмурился мастер. — Ведь кроме разовой платы появятся расходы на содержание, а они очень приличные. — Старик озвучил цену и время готовности.

— Берём! — быстро согласился я, не дав времени отцу для ответа. Судя по его вытянувшемуся от удивления лицу, он явно был не готов оперировать такими суммами. — Мы вернёмся как раз, когда вы закончите.

Идеально. Договорённость с мастером приближала меня к аномалии, ведь теперь шансы добраться до неё у меня велики, как никогда. План перешёл в следующую фазу.

На следующий день мой трон переехал из тесной и пахнущей лекарствами каюты-лазарета в самое сердце «Удачи» — в капитанскую рубку. Это действительно был трон, а не кресло, пусть и сколоченный из дубовых досок и оббитый потёртой кожей. Его специально укрепили и поставили в углу, рядом с огромным навигационным столом, так, чтобы я мог видеть все приборы, все карты и, самое главное, лица всех, кто здесь работал.

Каждый день начинался с одного и того же ритуала: Валера на пару с ещё одним молодым матросом помогал мне облачиться в мой стальной панцирь. Процедура по-прежнему была болезненной, да и пребывание в костюме также причиняло боль. Тупая и ноющая, она обострялась при каждом моём неловком движении и стала моим постоянным спутником, но я нашёл способ игнорировать её. Я загонял мысли о боли в самый дальний угол сознания и воспринимал её как системную ошибку, которую пока невозможно исправить. Как только последний ремень моего корсета затягивался, я, вооружившись костылями, выходил в коридор и медленно, шаг за шагом, шёл к рубке.

И каждый раз, когда я входил в неё, наступала тишина.

Матрос, что стоял у штурвала, замирал, а рулевой прекращал насвистывать свою дурацкую мелодию, и даже отец, казалось, начинал говорить тише. Все смотрели на меня — хромого парня в громоздком скрипящем корсете. Да, он с трудом передвигался, но в его глазах было что-то, что заставляло их опускать взгляд. Это была не жалость, нет. Та жалость, что испытывали ко мне абсолютно все члены команды умерла в тот самый день, когда отец принёс в рубку итоговые расчёты по казанскому рейсу. Люди чувствовали недоумение и благоговейный страх, а также вынужденное уважение.

Я — живой парадокс для команды «Удачи». Сломленное и беспомощное тело, в котором жил острый и холодный, как скальпель хирурга, разум. Я видел их мир насквозь, и теперь оказалось, что могу его перекраивать по своему усмотрению. Я был мозгом корабля, его талисманом и проклятием одновременно.

— Кирилл Андреич, — теперь ко мне обращались почтительно, по имени-отчеству. Такое обращение я не заслужил по возрасту, но заработал интеллектом. — Петрович тут спрашивает, может, стоит поднажать? Сейчас по ветру идём с опережением, если рвануть, то до темноты в порт войдем.

Это рулевой пришёл ко мне с вопросом. Раньше бы он обратился по этому поводу к штурману или капитану. Теперь же он шёл ко мне.

Я медленно повернул голову к барометру и карте ветров.

— Нет. Скажи Петровичу, пусть держит текущую скорость. По расчётам, через час мы войдём в зону турбулентности. Лишний расход топлива нам ни к чему, а выигранные полчаса погоды не сделают. Пусть лучше проверит крепления основного груза.

Рулевой молча кивнул и отправился передавать приказ. Я видел, как старый штурман, услышав ответ, лишь недовольно крякнул, но перечить и ругаться не стал. Теперь он не спорил, а лишь уточнял. Петрович, конечно, мог ненавидеть меня за то, что какой-то сопляк в моём лице указывает ему, как надо работать, но он был не дурак. Штурман видел результат моей работы, а против растущей прибыли не попрёшь.

Моя работа не ограничивалась только лишь прокладкой маршрутов. Я погрузился в операционную систему «Удачи» целиком.

— Отец, почему у нас время погрузки в три раза дольше, чем у военных транспортов того же класса? — спросил я однажды, изучая портовые отчёты.

— Так это военные, Кирюша, у них дисциплина, солдаты…

— Дело вовсе не в дисциплине, а в логистике. В отличие от нас, военные используют систему секторной загрузки. Надо и нам действовать подобным образом. А то мы валим всё в один трюм, а потом полдня ищем нужный ящик. Долго и неудобно. Но я зря времени не терял и набросал схему маркировки и очерёдности складирования грузов. Потеряем час на сортировку в порту, зато сэкономим три часа на разгрузке. В итоге мы имеем два часа высвобожденного времени, а также тратим меньше денег на портовые сборы.

Я переписал график вахт, рассчитав циклы усталости экипажа. Я ввёл новую систему учета припасов, которая исключала мелкое воровство и порчу. Я даже заставил кока изменить рацион и добавить в него больше овощей. Это стало возможным после того, как я, доказал отцу (опять же на цифрах), что лечение цинги у одного матроса обходится дороже, чем закупка мешка капусты на всю команду.

На глазах у всей команды «Удача» превращалась из старого и скрипучего, но надежного грузовика в эффективный, чётко отлаженный механизм. Наша старушка стала приносить на двадцать, а то и на тридцать процентов больше прибыли, чем раньше. Это поднимало мой авторитет всё выше и выше, так как каждый заработанный сверх плана рубль придавал моей работе значимости.

Отец наблюдал за изменениями всё с той же гордостью и страхом.

— Кирилл, может, хватит на сегодня? — каждый раз говорил он, когда поздно вечером заходил в рубку и в свете настольной лампы видел меня, склонившегося над бумагами. — Ты себя так в гроб вгонишь. Заканчивай работать, отдыхать тоже надо. Тебе силы на восстановление ещё нужны.

— Отдых — это неэффективная трата ресурсов, и пока мы отдыхаем, наши конкуренты работают, — не поднимая головы отвечал я и каждый раз выдавал новую идею. — Я думаю над тем, как мы можем увеличить свою грузоподъёмность. Если мы вложимся в новый комплект левитационных пластин, то сможем увеличить её на пять процентов. Наши вложения окупятся за четыре рейса.

И каждый раз отец тяжело вздыхал и уходил из рубки, а потом возвращался с горячим сбитнем и, накрыв мои плечи пледом, садился рядом со мной. Андрей Ильич старался быть хорошим отцом и заботиться о сыне, а я, его изменившийся до неузнаваемости сын, видел в нём лишь капитана. И как его первый помощник, я каждый раз докладываю ему о состоянии дел. Сейчас мы с ним говорили на разных языках, так как его языком был язык отцовской любви и беспокойства, а мой — языком сухих цифр и анализа эффективности.

Но я знал, зачем я это делаю, так как у меня был чёткий план, а для его воплощения в жизнь мне был крайне необходим хорошо отлаженный бизнес. И отлажен он должен быть мною и у всех на глазах. Каждый сэкономленный мною рубль, каждый выигранный час и каждое верно принятое мною решение становилось инвестицией. Инвестицией в доверие. Я копил капитал, и отнюдь не денежный. Это был капитал влияния.

Проводя все дни напролёт в работе, я терпеливо ждал момента, когда этот капитал станет достаточно внушительным, и мой авторитет станет непререкаемым. Мне нужно, чтобы моё даже самое безумное предложение было выслушано не было воспринято как бред калеки. Мои слова должны иметь особый вес, а мои идеи восприниматься как потенциально сверхприбыльный бизнес-план, хоть и немного рискованный.

Шли дни, мы выполняли рейс за рейсом, я по-прежнему корпел над документами. В один из ничем не примечательных вечеров мы вернулись из очередного рейса, и вся команда собралась в капитанской рубке. Этот рейс принёс нам рекордную прибыль, поэтому нам было что обсудить. Я посмотрел на отца, на старого Петровича, который теперь сам приносил мне карты на утверждение, на лица матросов, смотревших на меня с откровенной радостью и уважением.

И я понял, что время пришло. Последним рейсом я окончательно всем доказал, что мой разум стоит больше, чем здоровые ноги любого из них.

Теперь настало время требовать плату. Пора было озвучить мой отчаянный, самоубийственный план.