Глава 5

Вечер опустился на порт, повеяло влажной прохладой и запахом речного ила. В капитанской рубке нашей старушки «Удачи» было тихо. Вахта сменилась, последний отчёт наконец сдан, а отремонтированное сердце нашего дирижабля билось ровно и спокойно. Андрей Ильич сидел за своим массивным дубовым столом и с видимым удовольствием пересчитывал прибыль, что принёс нам этот. До меня доносился еле слышный хруст ассигнаций в его руках и тихое позвякивание золота в мешочке, что лежал на столе, да мерное поскрипывание корпуса нашего судна.

Я сидел в своём кресле-троне и молча наблюдал за отцом. Механический корсет впивался в моё тело, напоминая о себе тупой, уже ставшей привычной болью. Я терпеливо ждал. Я ждал подходящего момента, и он настал.

Отец наконец-таки закончил пересчитывать купюры, оторвал свой взгляд от них и горящим, но всё же уставшим взглядом посмотрел на меня. Он был более чем удовлетворён сегодняшней выручкой, а усталость наверняка сделала своё дело и притупила его бдительность.

Лучшего момента могло уже не быть, поэтому я решил начать разговор.

— Отец, — негромко позвал я его, однако в тишине, что стояла в рубке, мой голос прозвучал неожиданно громко.

Он улыбнулся по-отечески тёплой улыбкой.

— Да, Кирилл? Принести что-нибудь? Или, может, сбитня горячего приказать приготовить?

— Нет, спасибо. Нам нужно поговорить. О делах.

Улыбка сползла с его лица, тотчас сменившись деловой сосредоточенностью. Опытный купец, он привык к таким разговорам. Он отложил деньги в сторону и сложил руки на столе, сразу превратившись из добродушного любящего отца в капитана и владельца грузового судна.

— Слушаю тебя внимательно, сын мой. Что ты придумал на этот раз? Неужели нашёл способ сэкономить на смазке для шестерёнок?

Я проигнорировал лёгкую иронию в его словах.

— Нет, отец. Я думал о нашем будущем и о стратегии развития.

— О стратегии развития? — он удивлённо приподнял бровь. — По-моему, у нас сейчас самая лучшая стратегия за последние пять лет. Куда уж дальше развиваться? Прибыль растёт, команда довольна, долгов нет. Чего ещё можно желать?

— Желать всегда нужно большего, — сказал я, как отрезал. — То, что мы делаем сейчас — это тактика удержания на плаву. Да, нам есть на что латать дыры нашей старушки, потому что мы оптимизируем расходы и выжимаем максимум из того, что есть. Но мы не растём, наш капитал почти не увеличивается. Мы топчемся на месте, отец, только потому, что «Удача» — это очень старый корабль. Через год, максимум два, он начнёт рассыпаться, а на новый у нас денег нет. И скажу честно и откровенно: их не будет ещё очень долго, если мы будем продолжать работать по-старинке.

Он нахмурился, так как отлично понимал меня и язык цифр, амортизации и упущенной выгоды.

— И что ты предлагаешь? Пойти в банк и взять там кредит под грабительские проценты?

Приложив немало усилий, я медленно развернул своё кресло так, чтобы оказаться лицом к огромной навигационной карте Империи, расстеленной на соседнем столе.

— Нет. В банк мы не пойдём. Вместо этого я предлагаю инвестицию. Не скрою, риски велики, но потенциальная прибыль от неё такова, что, получив её, мы с лёгкостью решим все наши проблемы — сказал я и взял со стола длинную деревянную указку.

Андрей Ильич встал и подошёл к карте, с любопытством ожидая, в какое место я укажу. Наверняка он думал, что сейчас я покажу ему новый торговый путь, который приведёт нас, может быть, в Персию или в вассальный Китай. Его взгляд скользил по привычным линиям, соединяющим промышленные центры.

Моя указка остановилась на конкретном месте на карте, но это был не город и не торговый маршрут. Она ткнулась в огромное, практически пустое пятно, что находилось к востоку от Уральских гор. Это место на карте было закрашено тревожным красным цветом и перечёркнуто жирной надписью: «Навигация крайне не рекомендована. Активность аномальных явлений».

— Сюда, — сказал я.

Отец взглядом проследил за указкой, а когда она остановилась на красном пятне, его глаза расширились от ужаса, и он, кажется, на мгновение перестал дышать.

— Ты… — он сглотнул, — Ты с ума сошёл что ли? Это же…

— Байкальская Аномалия, — закончил я за него ледяным, бесстрастным голосом. — Самый богатый и самый опасный источник Пыли на территории Империи.

Отец отшатнулся от карты, как от чумного. Его лицо, которое всего несколько секунд назад было довольным и расслабленным, тотчас превратилось в серую маску ужаса.

— Сын, ты спятил! — прошептал он. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь⁈ Туда даже армейские сборщики суются только с большим сопровождением! В этом месте пропадают корабли! Там обитают твари, которые и в пьяном бреду не привидятся! Я видел людей, которые оттуда возвращались. это седые заикающиеся калеки! А некоторые из решивших испытать судьбу и вовсе не вернулись!

Я ожидал именно такой реакции — это страх и отцовский инстинкт защиты. И я был к этому готов.

— Я все это знаю, отец. Я проштудировал все отчёты, которые смог найти. Риски действительно огромны.

— Огромный⁈ — бывалый капитан взорвался и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Да они не просто огромны, они самоубийственны! И для чего мы туда попрёмся, скажи мне, ради бога⁈ Из-за мешка этой проклятой Пыли, которую мы итак можем купить на рынке⁈ Нет, даже не думай об этом! Я ни за что не поставлю на кон корабль и жизни своих людей ради этой твоей… безумной прихоти!

Андрей Ильич не переставал тяжело дышать, его грудь ходила ходуном от переполнявших его чувств. Мой отец был тёртым калачом и был готов к любому спору о сделках и деньгах, но моё предложение оказалось для него за гранью возможного.

Я замолчал и немного подождал, чтобы гнев отца поутих, а потом нанёс решающий, точно выверенный удар, который по моему замыслу должен был достичь сердца отца, минуя логику купца.

— Это не прихоть, а наш единственный шанс, — тихо, но твёрдо ответил я.

— Какой шанс? Шанс погибнуть в том жутком месте всей командой⁈

— Нет. Это шанс поставить меня на ноги, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Отец замер. Как только я произнёс эти слова, его гнев тотчас испарился.

— Что?..

Я продолжил неторопливо говорить, чеканя каждое слово, как будто вбивал в доску гвозди.

— Я навёл справки и узнал, что в столице, в Императорской Медицинской Академии проводят сложные, но эффективные операции по восстановлению повреждённых нервов. Они используют медицинскую Пыль высшей очистки и какие-то особые инструменты-артефакты.

— Операция…Так почему же ты до сих пор молчал? — прошептал отец, и в его голосе зазвучала слабая надежда.

— Потому что она очень дорогостоящая. У нас нет таких денег, а заработать столько, таская обычные грузы, мы не сможем, — ответил я. — Эта операция стоит как два новых дирижабля, поэтому единственный способ собрать такую сумму — это привезти из аномалии то, что невозможно купить на обычном рынке. Не стандартную промышленную Пыль, а медицинскую зелёную или боевую красную. А если посчастливится найти хотя бы один артефакт, то один такой покроет все наши расходы, отец. Хватит и на операцию, и на новый корабль, и на безбедную старость для всей команды.

Я снова указал на красное пятно на карте.

— Отец, скажу прямо. Для меня это не просто рейс в аномалию, который кажется тебе крайне опасной авантюрой, а инвестиция. Возможно, самая важная в моей жизни. Да, я прекрасно понимаю, что тебе придётся рискнуть всем, что у нас есть, чтобы я опять смог ходить. Но я уверен, что стоит хотя бы попытаться сделать так, чтобы у меня было будущее.

Я закончил свой небольшой спич. Итак, все имеющиеся у меня аргументы были выложены на стол. Я использовал всё: понятную торговцу логику и выгоду, а также отцовскую любовь и его чувство вины. Умело используя рычаги давления, я предлагал отцу понятную и вполне осязаемую сделку: его риск в обмен на моё здоровье, и ни слова о пьяной легенде про «кубы знаний».

Он стоял и по-прежнему не отрывал взгляда от карты, но я знал, что сейчас он её не видит. Вместо неё он видел меня, идущего на своих ногах. А потом картинка сменилась на другую, на которой он видел меня, разбившегося вместе с «Удачей» где-то в проклятой тайге. Как всегда, на одной чаше весов лежал его страх за меня, а на другой — надежда на моё исцеление.

В рубке повисла гнетущая тишина, и в этой тишине отчётливо были слышны моё тяжёлое дыхание и скрежет отцовских зубов Она с такой силой давила на уши, что вытесняла привычный скрип деревянной обшивки. Эмоции на лице отца медленно сменяли одна другую: сначала он испытывал шок, но я видел, как постепенно его охватывает иррациональный ужас. Старый купец стоял и неотрывно смотрел на красное пятно, заштрихованное красным, а я знал, что сейчас его воображение любезно предоставляет картинки, одна страшнее другой: нашу старенькую «Удачу» разрывают когти какой-то неведомой твари; её команда, тонущая в рёве аномального вихря; и самая ужасная — моё изуродованное тело, лежащее среди обломков.

— Нет, — наконец выдохнул он, будто застонал. Он отвернулся от карты и посмотрел на меня горящим мольбой взглядом. — Нет, Кирилл. Всё, что угодно, только не это. Послушай, сынок. Мы обязательно найдём другой способ. Мы будем работать вдвое больше. Я продам всё, что у нас есть… Мы накопим…

— Когда, отец? — перебил я его, мой голос был холодным, как лёд. — Через десять лет? Или через двадцать? Когда я врасту в это кресло, а мои мышцы превратятся в студень? Ты через столько лет сам станешь дряхлым стариком и уже поднимешь меня, чтобы пересадить на судно. Нет, отец. Я не могу отказаться от своего решения, потому что у нас нет столько времени. У меня его нет.

— А эта твоя операция! — он ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Кто тебе о ней рассказал? Шарлатаны? Мошенники, которые выманивают у убитых горем калек последние деньги? Ты хоть знаешь, каковы шансы? А что, если она не поможет? Что, если мы потеряем всё, и корабль, и команду, и деньги, а ты так и останешься в этом кресле⁈ Что тогда⁈

Он говорил, срываясь на крик и отчаянно пытался найти хоть один логический довод против моего безумия. Он хотел, чтобы я отступил от своего плана, побоявшись, что последствия будут иными, чем я ожидаю.

— Тогда ничего не изменится, — спокойно ответил я. — Я и так в этом кресле. И если мы ничего не сделаем, я в нём и умру. Разница лишь в том, что в твоём варианте мы умрём нищими, а в моём у нас будет шанс. Один шанс.

— Это не шанс, это самоубийство! — он снова ударил кулаком по столу. — Я не позволю! Я капитан этого судна, и я не поведу своих людей на верную смерть! Я не поведу на смерть своего сына!

Отец весь побагровел, он стоял, смотрел на меня полными ярости глазами и тяжело дышал. Он был похож на старого медведя, что защищает своего раненого детёныша и готового разорвать любого, кто подойдёт слишком близко.

Я понял, что взывать к его логике прагматичного торговца больше бесполезно. Все мои доводы, указывающие на выгоду и изобилующие внушительными цифрами дохода, к сожалению, разбились о стену отцовского страха. Значит, настала пора доставать последнее оружие. Самое эффективное, но и самое жестокое.

Опустив глаза в пол, я замолчал, позволив тишине вновь заполнить рубку. Пусть поверит, что он победил, а его крик и страх сломили мою волю. И чем дольше отец смотрел на меня, тем быстрее его гнев сменялся горькой жалостью.

— Сынок… Кирюша, — глухо произнёс он. — Прости, я не хотел кричать. Просто… пойми… я не могу потерять тебя ещё раз. Я лучше буду до конца жизни таскать тебя на руках, чем…

И вот тут я нанёс удар. Я посмотрел прямо ему в глаза страшным помертвевшим взглядом.

— Что меня ждет, отец? — тихо спросил я. В моём напрочь лишённом эмоций ледяном голосе не было ни капли жалости к себе, только сухая констатация факта.

Он замер, и растерянно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду мою жизнь. Эту. Которую ты так хочешь сберечь, — я обвёл взглядом рубку. — Что меня ждёт? Постоянно сидеть в этом кресле, пока вы работаете? Слушать ваши разговоры о ветре и грузах? Рисовать вам на бумажке схемы, как заработать лишнюю копейку, которую я никогда не смогу потратить? Быть гениальным мозгом в бесполезном, гниющем куске мяса?

Он отшатнулся, словно я его ударил.

— Кирилл, перестань…

— Нет, ты послушай, — я не повышал голоса, но каждое слово было отточено, как бритва. — Ты будешь до конца своих дней таскать меня на руках? Правда? А когда твои силы иссякнут? Кто будет это делать? Валера? Или мы наймём сиделку? А кто будет выносить за мной утку? Кто будет мыть меня, потому что я сам не смогу дотянуться? Кто будет переворачивать меня по ночам, чтобы у меня не образовывались пролежни, от которых заживо гниют? Это та жизнь, которую ты хочешь для меня сберечь? Жизнь беспомощной вонючей обузы?

Я видел, как резко побледнело его лицо. Отец смотрел на меня с ужасом, потому что я говорил о страшной реальности. О той самой унизительной бытовой реальности, мысли о которой он так старательно гнал из своих мыслей. Своими правдивыми, а оттого очень болезненными словами я заставлял его посмотреть в лицо будущему, которое он мне предлагал. Посмотреть правде в глаза, увидеть всю ту неприглядную, отвратительную безысходность, которая ожидает меня, а не бежать прочь от реалий.

— Отец, я не хочу такой жизни, — закончил я, и в моем голосе впервые прозвучала человеческая боль. — Пусть лучше я сдохну в той проклятой аномалии в попытке что-то изменить. Или разобьюсь вместе с «Удачей», но зато я разобьюсь стоя, в бою, а не лёжа в кровати.

Я замолчал. Последние мои слова разорвали пространство, словно выстрел из пистолета. Мой последний и самый жестокий аргумент был мною использован. Отцовскую любовь и его чувство вины я превратил в своё оружие, и я знал, что мой выстрел попал точно в цель.

Андрей Ильич стоял посреди рубки. Мои слова будто пробили защитный барьер и сломали его дух, решимость и волю. Отец был сильным человеком: он много раз смотрел смерти в лицо, ведя борьбу со штормами и сражаясь с пиратами и штормами. Но он не мог бороться с собственным сыном, который просил его о праве на достойную смерть, если не получится вырвать право на достойную жизнь.

— Будь по-твоему, — хрипло выдохнул он, откашлялся и надтреснутым голосом продолжил. — Но всё будет так, как я скажу. Мы наймём лучших проводников и вооружимся до зубов, но, если я почувствую, что дело пахнет жареным, я разверну команду обратно, даже если мы будем идти по россыпи золота. Ты меня понял? —он бросил на меня последний взгляд и подошёл к двери.

— Понял, отец, — тихо ответил я.

Я понимал, что отец мог передумать. Его согласие было хрупким, как первый лёд, потому что он согласился под давлением, и любой неожиданный поворот в деле мог заставить его передумать. Поэтому мною было принято решение ковать железо, пока оно горячо. В моём случае — пока оно ещё не остыло от слёз.

Проснувшись утром, я быстро привёл себя в порядок и позвал Валеру.

— Помоги мне добраться до отцовской каюты.

Уже ставший для меня привычным, сегодня путь по коридору показался мне длиннее обычного. Скрип моего корсета и мерный стук костылей о палубу гулким эхом отдавался в тишине дирижабля. Шаги палача.

Дверь в его каюту была не заперта. Он сидел за своим маленьким столом, развернувшись к иллюминатору, и просто смотрел через него на тёмную воду внизу. Отцовские плечи были ссутулены. Он не обернулся, когда я вошёл.

— Что ещё? — его голос был глухим и безжизненным.

Я не стал садиться на свой трон, а, опираясь на костыли, остался стоять, превращая нашу встречу из разговора сына с отцом в деловое совещание.

— Нам нужно обсудить детали. План действий.

Он медленно повернул голову. Его глаза были красными и опухшими.

— Какой ещё план? Как полететь в пасть к дьяволу и сдохнуть? Отличный план. Короткий и ясный, не требующий обсуждения.

— Нет, — я проигнорировал его сарказм. — План, как полететь в аномалию и вернуться оттуда с прибылью. Я уже составил предварительный список всего необходимого для выполнения этой задачи.

Я кивнул Валере, и тот положил на стол несколько листов, которые я надиктовал ему час назад. Отец даже не взглянул на них.

— Первое. Финансы. Нам нужны деньги. Много. На подготовку, снаряжение, наёмников. Сам ведь сказал, что вооружимся до зубов.

— Откуда деньги? — отец безрадостно усмехнулся.

— За последние три месяца, с тех пор как мы работаем по моим схемам, сверхплановая прибыль составила семь тысяч триста рублей. Ты сам сказал, что это мои деньги, могу распоряжаться как хочу. Вот и настал час их потратить.

Он удивлённо посмотрел на меня. Он думал, что эти деньги пойдут на ремонт или в общий котёл. Он не знал, что я с самого начала копил военный бюджет.

— Второе вытекает из первого. Снаряжение. Закупить пылевые гранаты, армейские аптечки, комплекты выживания. Всё это можно приобрести в Иркутске или в посёлке возле КПП-перехода в аномалию.

Отец молчал, внимательно слушая меня. Я видел, как в его глазах медленно угасает боль и загорается слабый огонёк профессионального интереса.

— Третье. Самое важное. Люди. Наша команда, конечно, сплошь отличные ребята. Но они торговцы, а не солдаты. Даже если и бывшие военные, всем уже много лет. Никто не готов к тому, что нас ждёт в аномалии. Нам нужны профессионалы. Наёмники. Хотя бы одна группа в четыре-пять человек. Опытные старатели или бывшие военные из отрядов сопровождения. Люди, которые знают, как убивать и как выживать.

— Наёмники… — Андрей Ильич озадаченно потёр лоб. — Они запросят целое состояние. И перережут всех нас во сне ради добычи.

— Они запросят долю, — поправил я. — Пятнадцать процентов от всей добычи. Это стандартная ставка для таких рискованных экспедиций. А чтобы они нас не перерезали, мы наймём две разные группы, которые не знают друг друга и подчиняются только тебе. Они будут следить друг за другом. К тому же мы наймем людей официально, через имперский реестр. Для таких наёмников потеря всей группы старателей равносильна концовке карьеры. Никто их больше не возьмёт в аномалию.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты… ты всё уже продумал, да?

— Я думаю об этом с того самого дня, как услышал о том, сколько можно заработать в аномалии, — честно ответил я. — Я не предлагаю тебе броситься в омут с головой. Я предлагаю тебе продуманную, тщательно просчитанную операцию.

Он снова отвернулся к иллюминатору. Молчание затянулось.

— Хорошо, — наконец произнёс он голосом, который был лишён прежней безнадежности, однако в нём явственна читалась бесконечная усталость. — Деньги твои. План твой. Делай, что считаешь нужным. Нанимай кого хочешь. Но последнее слово всегда будет за мной.

Это была его последняя уступка. Он сдал свой последний рубеж обороны и передал мне стратегическое планирование, оставляя за собой тактическое управление. Что ж, с этим я вполне мог смириться.

— Договорились, — кивнул я и уже стал разворачиваться, чтобы уйти, как понял, что не сказал самого главного.

— Есть ещё одно условие, отец. Моё.

Он снова посмотрел на меня, в его глазах вновь промелькнула тревога.

— И какое же?

— Когда мы войдём в аномалию, а поисковая группа высадится на землю… я пойду с ними.

Отец вскочил на ноги.

— Да тебя там сожрёт первая попавшаяся на пути тварь! И для группы ты будешь обузой!

— Я буду находиться в центре группы, самом защищённом месте. Я буду не сражаться, а искать. Ну, а если меня сожрут… значит, такова цена. Моя цена за попытку. Я не собираюсь отсиживаться в безопасности, пока другие люди рискуют своими жизнями ради моих ног. Это мой бой, отец. И я буду на передовой.

Я видел, как гнев, страх и протест опять обуревают отцом, и вот-вот опять поднимется буря, но сил на новый бой у него уже не осталось. Махнув рукой, словно отгоняя от себя назойливую муху, он снова отвернулся к иллюминатору. Это было его молчаливое согласие.

Я развернулся на своих скрипучих костылях и медленно пошёл к выходу. Валера поспешил открыть передо мной дверь.

Зайдя в рубку, я устроился в своём кресле и посмотрел на карту. Байкальская Аномалия. Итак, игра началась. И я только что поставил на кон не только свою жизнь, но и жизнь единственного человека, который меня любил. И теперь у меня не было права на проигрыш.

Казалось, что жизнь на корабле идёт своим чередом, спокойно и размеренно: гудят двигатели, палуба скрипит и покачивается от движения, а по ней снуют матросы туда-сюда. Однако под этим внешним спокойствием скрывалось напряжение. Прошёл час, потом ещё один, а отец по-прежнему сидел в своей каюте и не выходил из неё. Штурман Петрович чувствовал, что что-то не так, но не решался спросить, поэтому постоянно косился на меня вопросительным взглядом.

Наконец дверь рубки открылась, и в неё вошёл отец. Он был совершенно спокоен, только лицо было серым, как пепел, а под глазами залегли глубокие тени. Зато взгляд его был твёрдым и решительным, как у человека, идущего на эшафот, но идущего с достоинством.

— Петрович, собери команду в кают-компании. Чтобы через десять минут все были на месте. — абсолютно спокойным голосом сказал он.

Старый штурман от неожиданности удивлённо моргнул. По своему опыту он знал, что внеплановое собрание посреди рейса — это всегда предвестник чего-то чрезвычайного.

— Андрей Ильич, случилось что?

— Случится, — коротко ответил отец. — Выполняй.

Через десять минут я, с помощью Валеры, тоже пришёл на собрание. Кают-компания — обычно шумное и весёлое место — сейчас была забита угрюмо молчавшими людьми. Матросы, механики и даже кок переминались с ноги на ногу и перекидывались друг с другом тревожными взглядами. Когда меня внесли и поставили в углу, я почувствовал на себе десятки взглядов. Собравшиеся знали, что я — причина этого сбора.

Отец встал в центре, прямо под тускло светящейся пылевой лампой, и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Мужики, —его голос разнёсся по притихшей комнате. — Вы все знаете, что случилось с моим сыном. И знаете, что он стал калекой. Также знаете вы и то, что за последние месяцы именно благодаря его уму и расчётам мы не просто смогли остаться на плаву, но и заработать столько денег, сколько мы не видели за последние два года.

По кают-компании прошёл одобрительный гул. Слова отца были правдой, и члены команды прекрасно это знали, так как их карманы приятно отяжелели после последних рейсов.

— И у него появился шанс на исцеление, — продолжил отец. — Шанс встать на ноги. Необходима операция, но она стоит безумных денег. Таких денег обычной торговлей нам не заработать и за десять лет.

Напряжение снова сгустилось. Все поняли, к чему он клонит.

— Поэтому… — он сделал паузу, набирая в грудь воздуха. — Мы меняем курс. Мы летим к Байкальской Аномалии.

Если бы в кают-компании взорвалась пылевая граната, эффект был бы слабее. На мгновение воцарилась мёртвая тишина, а потом комната наполнилась возмущёнными криками.

— Что⁈

— Да ты с ума сошёл, капитан!

— На смерть нас ведёшь!

— У меня жена и дети! Я не подписывался на такое!

Страх перед аномалией породил бунт. Тихий, но от этого не менее опасный.

— ТИХО! — зычно рявкнул Петрович, и его капитанский голос мгновенно прекратил шум. Старый штурман вышел вперёд, встал рядом с отцом и посмотрел на него в упор. — Андрей Ильич, это не шутка?

— Нет, не шутка, Семён, — твёрдо ответил отец.

Петрович посмотрел на команду, потом снова на отца. Боль и непонимание застыли в его глазах. Он попытался отговорить Андрея Ильича от казавшегося безумным поступка.

— Ильич… ты же знаешь, что такое аномалия. Это не просто опасное, это проклятое место, — взывал к разуму отца старый штурман. — Я ведь служил там целый год. В молодости, на военном сторожевике. Послушай меня, не надо нам туда. Мы простые торговцы, а не военные, нам туда соваться смерти подобно. Наше дело возить пеньку и сукно, а не лезть в пасть к дьяволу!

— У нас нет выбора, — глухо ответил отец.

— Не говори за всех! А выбор есть всегда! — взорвался Петрович. — И наш выбор — жизнь, а не смерть! Никому не хочется умирать за призрачную надежду!

Штурман замолчал, развернулся и ткнул в меня пальцем.

— Это всё он придумал, верно? Это его безумные идеи! Ильич, очнись! С тех пор, как он пришёл в себя, он словно не твой сын, а какой-то… какой-то счётный механизм! В его голове одни цифры, да расчёты! А где люди, Ильич⁈ Где понимание⁈ Или его совершенно не заботят жизни других⁈

Я не отвечал. Пусть выплеснет всю накопившуюся обиду и злость. Это было необходимо. Этот нарыв должен был прорваться.

— Капитан, Петрович прав! — раздался крик из толпы. — Мы не нанимались в самоубийцы!

Отец, призывая всех к тишине, поднял руку.

— Я никого не заставляю, — сказал он, и было видно, что каждое слово даётся ему с видимым трудом. — Это рискованное дело. Очень. Поэтому я предлагаю совершенно другие условия. Каждый, кто полетит с нами, получит тройной оклад за время экспедиции. Плюс… — он снова сделал паузу, — … плюс доля. Тридцать процентов от чистой прибыли со всей добычи будут разделены между командой. Поровну. От юнги до штурмана.

Кают-компания снова затихла, но на этот раз тишина была другой. В ней буквально звенела алчность. Тридцать процентов от добычи в самой богатой аномалии мира — эти слова заставляли крепко задуматься. Каждый из команды понимал, что это были очень большие деньги, можно сказать, целое состояние, на которое можно купить собственный дом, землю, обеспечить детей и внуков хорошими деньгами на ближайшее будущее.

Я видел, как у людей меняются лица. Страх никуда не делся, но теперь на противоположной чаше весов лежала огромная гиря из чистого золота, рискуя перевесить его.

— Но и это не всё, — продолжил отец. — Я никого не держу. Тот, кто не хочет рисковать, сможет сойти на землю в ближайшем порту. С полным расчётом и моей личной благодарностью за службу. Я пойму. И никто не посмеет бросить вам в спину слово «трус». Решайте. Если верн… Когда вернёмся из рейса, жду вас обратно на борт «Удачи».

Отец предоставил своим людям выбор. Жестокий, но честный. Обычная жизнь или шанс стать обладателем немыслимого богатства, но за этот шанс скорее всего кому-то из нас придётся заплатить жизнью.

Мнения членов команды разделились. Я видел это по их глазам и по тому, как они сбивались в группки и перешептывались между собой. Старики, годами ходившие в рейсы с отцом, с мрачными лицами осуждающе покачивали головами. Они уже свое отплавали, им не нужны были сокровища такой ценой. А вот в глазах молодёжи… в их глазах горел лихорадочный огонь. Валера смотрел на меня, и в его взгляде были одновременно и ужас, и восторг. Проведший со мной много времени, молодой матрос проникся моим умом и полностью доверял мне. Он был готов.

— Я остаюсь, капитан, — первым сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. За ним подали голос ещё несколько молодых матросов.

— А я ухожу, — хрипло произнёс старый механик Демидыч. — Прости, Ильич. У меня внуки. Мне их ещё женить надо.

Отец понимающе кивнул ему.

Так, один за другим, люди делали свой выбор. Команда «Удачи» раскололась почти пополам: девять человек решили сойти, а двенадцать (включая отца, Петровича и меня) остались. Петрович — старинный друг отца, остался не из-за денег, а потому что не мог себе позволить бросить его в этом самоубийственном походе.

— Спасибо тем, кто остался, — отец поблагодарил свою поредевшую команду. — Теперь вы знаете цену нашему далёкому путешествия и знаете награду. А теперь — по местам. Петрович…

Андрей Ильич повернулся к штурману, и их взгляды, полные боли и решимости встретились. Их двадцатилетняя служба только что прошла страшное испытание.

— Курс на Иркутск. По дороге зайдём в Омск, высадим ребят и пополним припасы. А оттуда…

Он не договорил, но его все поняли.

Лицо Петровича напомнило мне высеченную из камня маску. Он молча кивнул, развернулся и направился к выходу. Подойдя к двери, он обернулся и с таким холодом посмотрел на меня, что я поёжился. Опытный штурман, старый верный друг отца подчинился приказу, но не простил мне эту «выходку».

Команда разошлась. В кают-компании остались только мы с отцом.

— Доволен? — спросил он, не глядя на меня. — Ты расколол мою команду. Ты поссорил меня с лучшим другом.

— Нет — ответил я ему не отводя взгляд.

Не произнеся больше ни слова, он развернулся и пошёл в рубку.