Глава 7

Слова Клима не были пустой угрозой. Скорее, это была техническая инструкция по выживанию в среде, которая по умолчанию пытается избавиться от тебя. Возможно, слова проводника и были излишне грубыми и пугающими, но и место, в котором мы находились было крайне враждебно и смертельно опасно. Слова проводника дошли до каждого из команды, и наш разношёрстный отряд превратился в единый, пусть и напуганный до усрачки, механизм.

После «ободряющих» слов Клима все члены команды посерьёзнели и, приготовившись быть всё время на чеку, продолжили своё движение, медленно и тягуче просачиваясь сквозь смертоносную аномалию, где всё было подчинено совершенно непонятной и чуждой человеку логике. Я был предельно осторожен и внимательно следил за своими движениями, старался, чтобы мой корсет не издавал лишних звуков. Как и каждый из нас, я чётко вымерял шаги и контролировал каждый свой вдох. Давящая тишина сменилась на звенящую, и в этом звоне я будто слышал, как тикает таймер, что отсчитывает время нашей общей жизни.

Мой корсет работал от пылевой батареи и работал он почти бесшумно, но я всё равно прислушивался к каждому тихому щелчку его активных сервоприводов. Мне совершенно не хотелось, чтобы случайный звук стал приглашением на обед для какой-нибудь местной твари. Как заведённая кукла, я шёл следом за отцом, стараясь наступать точно в отпечатки его ботинок. Два аккуратных шага, раз два. Не очень быстро, но и не медленно. И так раз за разом. Я превратился в звено цепи, и единственной моей задачей было не порваться.

Мы шли так, наверное, уже более двух часов. Время для нас растянулось в вечность. Пока мы шли, я смотрел на удивительные порождения аномальной зоны и приходил к выводу, что человеческое воображение — это совершенно жалкий из-за своей скудности инструмент, и он не идёт ни в какое сравнение с тем, что могла сотворить эта проклятая Аномалия. Я видел цветы, похожие на стеклянные розы, они ловили солнечные лучи и фокусировали их в смертоносные иглы света. Видел лианы, покрытые не листьями, а тысячами крошечных, постоянно моргающих глаз, и грибы, что росли прямо на камнях и тихо пульсировали, словно живые сердца.

Аномалия не только удивляла, но и заставляла быть всё время в напряжении. И когда напряжение достигло того предела, за которым нервы начинают просто крошиться в пыль, Клим снова резко замер, вскинув руку.

Все тотчас застыли, и даже дыхание, казалось, у каждого остановилось. Я вглядывался в спину проводника и пытался увидеть то, что насторожило его. Замерев, он медленно, миллиметр за миллиметром, поворачивал голову, сканируя пространство слева от нас. Там, за зарослями фиолетового, похожего на бамбук, тростника, виднелся небольшой овраг.

— Тихо, — прошелестел голос Клима, который даже в этой мёртвой тишине был еле слышен. — За мной. Без шума.

Он пригнулся и, крадучись, начал медленно перемещаться в сторону оврага. Как осторожные сурикаты, следующие за своим вожаком, мы последовали за Климом. Отец положил руку мне на плечо, сжав его так, что я почувствовал его хват даже сквозь бушлат и корсет.

Мы подошли к краю оврага и посмотрели вниз.

И я забыл, как дышать.

То, что я увидел внизу, было одновременно и прекрасно, и абсолютно невозможно. Овраг был большим — метров десять, а его дно было усыпано не камнями или землей, а… россыпью звёзд. Миллиарды крошечных ярко-синих кристаллов мерцали и переливались своим внутренним холодным светом. Они лежали на дне оврага плотным и толстым слоем, как будто кто-то вывернул здесь самосвал, гружённый чистейшими сапфирами.

— Чтоб меня черти драли… — выдохнул Петрович, и в его голосе изумление переплелось с суеверным ужасом.

— Пыль, — прошептал отец, изумлённо глядя в овраг. — Синяя… Промышленная. Высокой категории!

И он был прав. Это была не та мутная сероватая пыль, которую добывали на окраинах аномалий. Это был чистый, концентрированный продукт, каждый грамм которого стоил на рынке приличных денег. А здесь её были… килограммы. Десятки килограммов.

— Кирилл Андреич… мы богаты! — прошептал мой помощник Валера (молодой матрос, что первым принял решение решил остаться с нами). В его глазах горел алчный огонь.

И тут я понял, что это ловушка. Не обязательно физическая, но психологическая. Увидеть столько богатства после долгого пути, на протяжении которого приходится испытывать постоянный ужас и ждать смерти из-за каждого куста — это как глоток ледяной воды для человека, умирающего от жажды в пустыне. Это сбивает с толку и усыпляет бдительность. Это заставляет поверить в удачу, а в таких местах вера в удачу является самым быстрым способом превратиться в обглоданные кости.

— Рано радуетесь, салаги, — ледяной голос Клима мгновенно остудил общий восторг. Он не смотрел на Пыль. Его взгляд, как и взгляд его брата, продолжал методично сканировать окружающее пространство. — Именно в такие моменты вы и дохнете. Когда думаете, что поймали бога за бороду.

Он обернулся к отцу.

— Капитан, пусть твои люди берут контейнеры и начинают собирать пыль. Тихо, не торопясь, без лишних движений. Спускаться по одному, вот по этому склону.

Затем он обратился к нашим матросам:

— Слушать капитана и штурмана. Один неверный звук, и лично пристрелю того, кто создаёт проблемы.

Взгляд Клима переместился на меня, проводник сухо произнёс:

— А ты, калека, сидишь здесь и не отсвечиваешь. Твоя работа — не мешать.

Я лишь молча кивнул.

Отец, чьё лицо от увиденного на мгновение просветлело, вновь стал серьёзным. Он понимал, что проводник прав.

— Вы слышали! — скомандовал Андрей Ильич. — Валера и Демид, за мной. Петрович, остаёшься с Кириллом и прикрываешь нас.

Клим и Захар тоже не собирались бездельничать.

— Мы пройдёмся по периметру, — бросил Клим. — Осмотримся. Вдруг тут не только Пыль лежит, но и сторожит её кто. Будем в пределах видимости. Если что, дайте знак — один короткий свист.

Новоиспечённые старатели принялись за работу. Отец и двое матросов, стараясь ступать как можно тише, спустились в овраг и начали аккуратно собирать сияющее сокровище в специальные прорезиненные контейнеры, которые стоили просто космических денег. Собственно, на покупку этих контейнеров и ушла львиная доля наших денег, не считая разрешения на работу в аномалии. Петрович стоял рядом со мной. Его лицо было напряжено, как струна, вскинув винтовку, он пристально следил за тем местом, где скрылись отец и его помощники.

А я сидел на краю оврага и ощущал себя абсолютно лишним. Но это длилось не долго, так как привыкший к работе мозг вновь принялся анализировать и просчитывать.

Цифры, что я получал в результате, были прекрасны. Они означали, что всё не зря. Что у нас появился реальный шанс. Я посмотрел на отца. Он работал, и на его лице впервые за долгие дни появилась неуверенная улыбка. Он видел, что отчаянная авантюра начинает окупаться. Он видел моё будущее.

Выбрав всю синюю Пыль, мы продолжили наш марш-бросок по вражеской территории. Каждый шаг отдавался в голове гулким эхом, а каждый брошенный в сторону взгляд был быстрым и оценивающим, не несёт ли очередной уродливый гибрид здешней флоры и фауны серьёзной опасности. Мой мозг давно привык к системному анализу, поэтому сейчас он лихорадочно работал, пытаясь каталогизировать угрозы.

Мы шли непрерывно уже около трёх часов. Напряжение сменилось изматывающей усталостью: отец, с мокрым от пота лицом тяжело дышал; Петрович, замыкавший строй, уже не бормотал себе под нос проклятия, а только скрипел зубами; матросы молчали и тяжело ступали шаг за шагом, и даже мои механические суставы, казалось, начали ныть в унисон с живыми мышцами.

И тут Клим снова остановился. Но на этот раз он не поднял руку в предупреждающем жесте. Он принюхался, как гончая, и медленно повернул голову влево.

— Сюда, — коротко бросил он, сворачивая с едва намеченного маршрута.

— Что там? — напряжённо спросил отец.

— Деньги, — так же коротко ответил проводник.

Продираясь сквозь заросли кустов, скорее похожих на колючую проволоку с синими, тускло светящимися ягодами, чем на растения, мы прошли ещё метров пятьдесят и вышли на небольшую поляну. И здесь я впервые увидел Пыль не как рассеянную в воздухе угрозу и не залежь на глубине, а как сконцентрированный в вихревом сгустке ресурс.

Посреди поляны, изгибаясь и пульсируя, крутился небольшой вихрь. Он был невысоким, мне по пояс, и состоял из мириадов крошечных изумрудно-зелёных искорок, которые танцевали в воздухе свой беззвучный, гипнотический танец. Вихрь не поднимал с земли ни земли, ни листьев, от него лишь исходило слабое свечение и странный запах. Запах озона после грозы и свежескошенной травы. Медицинская Пыль. Одна из самых дорогих и редких.

— Хех, вот правду говорят, что новичкам везёт, — усмехнулся Клим, и я в первый раз за всю дорогу я увидел на его лице что-то, кроме угрюмой сосредоточенности. — Парни, ваш выход. А мы прикрывать будем.

Отец молча кивнул и снял с пояса специальный контейнер, похожий на большой термос с широким горлом. Собрался с духом и медленно, почти крадучись, начал приближаться к вихрю. Клим вскинул свою винтовку и встал между ним и нами. Глаза проводника превратились в две щёлочки, сканирующие лес. Захар и Петрович вслед за Климом взяли под прицел противоположные стороны поляны, а я вместе с остальными матросами и бойцами замер, боясь дышать.

Начался сбор Пыли. Это был странный, почти мистический ритуал, который сопровождался странными звуками — тихими мелодичными хлопками, словно лопались крошечные мыльные пузыри — и вспышками чистого изумрудного света. Казалось, Пыль была живой, и отец не забирал её силой, а уговаривал пойти с ним.

— Красота-то какая, лепота, — восхищённо прошептал один из наших матросов.

— Цыц! — шикнул на него Петрович. Но было поздно. А может, то, что произошло дальше было не из-за него.

Чуйка у Клима и Захара сработала одновременно, оба замерли за долю секунды до того, как я что-либо понял. Напряглись, как две сжатые пружины.

— У нас гости, — прошипел Клим.

Они появились из леса бесшумно, словно призраки: три фигуры выскользнули из-за уродливых деревьев. Волки. Но это были не те волки, которых я видел в документальных фильмах. Эти были крупнее. Поджарые, с неестественно длинными лапами и шерстью грязно-серого цвета, которая местами вылезла, обнажив покрытую наростами кожу, у этих чудовищ не было глаз. На их месте были гладкие, затянутые кожей впадины. А их пасти… пасти приоткрывались, и в них я видел не два, а три ряда тонких иглоподобных зубов. Звери издавали тихий стрекочущий звук, похожий на треск кузнечика.

Матросы, стоящие рядом со мной, замерли, парализованные ужасом, а Петрович побледнел, его губы беззвучно шевелились в молитве. Держа в руках оружие, они даже не целились, а стояли в оцепенении и просто смотрели.

Но Клим и Захар не стали никого ждать и звать на помощь, а, как бывалые вояки, уже работали, как будто выполняли боевой скрипт.

— Мой левый, твой правый. Центрального валим вместе! — рявкнул Клим, как будто это был уже свершившийся факт и бросился вперёд.

И я впервые увидел Кинетика в настоящем бою. Воздух перед ним мгновенно сгустился и превратился в невидимый дрожащий щит. Волк прыгнул прямо на Клима, но врезался в преграду с глухим влажным стуком, словно в бетонную стену. Пока тварь ошарашенно мотала своей безглазой головой, Клим оказался рядом с ней. В руке бойца из ничего материализовался короткий широкий клинок, сотканный из спрессованной серой Пыли. Странный клинок не мерцал и не светился, а был будто искажением в воздухе, абсолютно черной полосой, которая поглощала свет. Клим нанёс зверь один чётко выверенный удар снизу-вверх и вспорол волку брюхо от паха до грудины. Тварь даже не взвизгнула, безмолвно упав на землю и вывалив наружу дымящиеся синеватые внутренности.

Захар же действовал иначе. Он не стал идти на сближение с волком, который был справа, а дождался момента, когда тот кинется на него, и просто топнул ногой. Земля под лапами твари вздыбилась, превратившись в частокол из острых каменных шипов. Волк с разбега напоролся на них, и его стрекочущий крик оборвался — зверь захлебнулся собственной кровью.

Центральный, самый крупный волк, видя гибель сородичей, на мгновение замер. Этой секунды хватило. Братья ударили одновременно. Клим выбросил вперёд руку, и из неё ударила волна сжатого воздуха, которая швырнула волка на землю. В тот же миг Захар, уже оказавшийся сбоку, нанёс удар своим тесаком, всадив его твари точно в основание черепа. Раздался отвратительный хруст. Всё было кончено.

На поляне вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием братьев и звуком капающей с их оружия крови. Всё произошло так быстро, что я едва успел моргнуть. Братья разобрались с огромными волками всего за десять секунд. Три трупа. Ни одного выстрела.

Клим медленно выпрямился, развеяв свой пылевой клинок, затем обернулся к нам. На его лице была злая, презрительная ухмылка.

— Ну что, господа старатели, насмотрелись на прелести аномалий? — с издёвкой спросил он, обводя взглядом наши перепуганные лица и опущенные стволы винтовок. — Или дальше пойдём? У нас есть ещё шесть часов. Пыль сама себя не соберет.

Отец судорожно сглотнул и опустил револьвер. Сейчас его лицо было белее мела, а в его глазах я видел ужас, стыд и… облегчение. Теперь он наконец понял, за что заплатил тройную цену. Он заплатил за наши жизни.

— Идём дальше, — уверенно произнёс он, хотя голос его всё же слегка дрогнул.

Я стоял и молча смотрел на три уродливых волчьих трупа, на то, как деловито собирает остатки Пыли Захар, на спокойного, как скала, Клима. И тут я осознал, что, если я хочу в нём выжить, то мне придётся с этим миром говорить на его языке — языке насилия, эффективности и мгновенной реакции. А значит, мне придётся выучить его в совершенстве, так как в следующий раз таких учителей, как эти два брата, рядом может не оказаться.

— Парни, идите потихоньку. Мы пока передохнём — сказал Захар. Старший из пятёрки бойцов кивнул, и головной дозор ушёл немного вперёд.

Адреналин — та ещё дрянь, особенно чужой. Его остатки ещё плескались в моей крови, заставляя руки мелко дрожать, а во рту из-за него стоял мерзкий медный привкус. Видя, как деловито вытирает свой тесак о траву Захар, а Клим опять принялся сканировать лес, словно пять минут назад ничего не произошло, я анализировал произошедшее. Мысли были неутешительные: я понимал, что в этом месте я просто мясо — медленный и неуклюжий кусок мяса в дорогом корсете. Начнись внезапно заварушка, и я не смогу себя защитить, даже пискнуть не успею, как меня убьют. Вся моя гениальность, все мои расчёты и схемы и мой аналитический склад ума в этом проклятом лесу стоили меньше, чем один пылевой клинок в руке профессионала.

— Сынок, ты как, цел? — голос отца прозвучал у самого уха и заставил меня вздрогнуть.

Я посмотрел на его бледное лицо с горевшими решимостью глазами и ответил:

— Целее не бывает, — хрипло ответил я. — Просто немного… впечатлён.

— Допрыгались, — пробурчал Петрович, проверяя свою винтовку дрожащими руками. — Говорил я, дохлое это дело. Это только цветочки. Сейчас ягодки пойдут.

— Заткнись, старик, — бросил Захар, не поворачивая головы. — Твоё нытьё привлекает тварей не меньше, чем свежая кровь. Считай, что это была разминка, проверка на вшивость, которую вы не прошли. Но мы с братом прошли за вас. Так что считайте, что вам повезло.

Клим махнул рукой, и мы продолжили свой путь. После нападения волков тишина казалась всем ещё более зловещей. Раньше она была просто пустой, теперь же была наполнена памятью о быстрой и беззвучной смерти.

Следующие три часа превратились для меня в монотонный изматывающий ад. Мы не останавливаясь шли, и шли, и шли. Мои мышцы не были готовы к таким нагрузкам, хоть я и находился в корсете. Каждый шаг отдавался тупой болью в спине и бёдрах, пот заливал глаза, смешиваясь с грязью. Я скрипел зубами, но молчал, так как жаловаться не имело смысла, так как тем самым я бы просто поставил подпись на собственном смертном приговоре. Пока я для группы лишь балласт, я должен быть самым тихим и незаметным балластом в мире.

Когда отец уже готов был скомандовать привал, а я шёл из последних сил, Клим, шедший впереди, снова замер. Он слегка наклонил голову, словно прислушивался к чему-то, что слышал только он, при этом не принюхивался и не вскидывал руку в упреждающем жесте.

— Странно, — пробормотал он так тихо, что я едва расслышал.

— Что там? — напряжённо спросил отец.

— Ветер не в ту сторону дует, — загадочно ответил проводник и, к нашему общему изумлению, свернул с маршрута, углубляясь в особенно густые и уродливые заросли. Мы, чертыхаясь, последовали за ним.

Через несколько минут наш отряд вышел на небольшую прогалину. И все, как один, замерли, так как перед нами открылась картина, которая не вписывалась в логику даже этого безумного места. На поляне мы увидели огромную кучу беспорядочно поваленных деревьев, которые как будто бы кто-то вырвал с корнем и побросал одно на другое, как спички. Мощные стволы деревьев (толщиной в два обхвата) были переломаны, как тростинки. Я даже представить себе не мог, кто мог сделать подобное. Это была работа какой-то чудовищной, совершенно нечеловеческой силы.

— Что за хрень? — выдохнул Петрович. — Здесь ураган, что ли, прошёл?

— Здесь не бывает ураганов, — так же тихо ответил Клим, прищурившись. — Здесь бывает только что-то большое и голодное. Или очень большое и очень голодное.

Клим приказал своей пятёрке бойцов рассредоточиться по периметру, а сам медленно пошёл к завалу. Все это я слышал лишь фоном, так как моё внимание приковало совершенно другое. Там, в глубине этой гигантской кучи огромного размера хвороста, между переплетённых стволов, я заметил его — слабый и едва заметный, но безошибочно узнаваемый отблеск. Этот отблеск был не синий, как в овраге и не зелёный, как у вихря, а красный. Глубокий рубиново-красный, словно капля застывшей крови.

— Там… — я нервно сглотнул, мой голос пересох от волнения. — Там, внутри… светится.

Все взгляды мгновенно метнулись туда, куда я указывал. Наступила тишина. Даже братья замерли.

— Красная… — прошептал Захар, и в его голосе я впервые услышал что-то похожее на благоговейный трепет. — Боевая. Высшей категории.

Если зелёная Пыль была дорогой, то красная вообще стоила целое состояние. За неё аристократы готовы были платить любую цену и покупали не торгуясь. А эта, судя по цвету и яркости, была высокой категории. Она была основой для самых мощных клинков, самой прочной брони и самых разрушительных заклинаний. Найти россыпь такой Пыли было всё равно, что сорвать джекпот в галактической лотерее.

— Тихо! — рявкнул Клим, приводя всех в чувство. — Не расслабляться! Это может быть приманка.

Однако и сам Клим был возбуждён столь ценной находкой. Я видел, как от волнения раздувались его ноздри, а рука крепче сжала винтовку. Алчность — это страшная сила, которая способна отключить инстинкты сохранения даже у самых прожжённых ходоков в аномальную зону.

После быстрой и напряжённой разведки, которая ничего не дала, единогласно нами было принято решение рискнуть. Валера, как самый молодой и лёгкий из наших матросов, полез внутрь завала, его страховали ещё два парня из нашей команды. Остальные же стояли, затаив дыхание, слушая треск веток и приглушённые ругательства Валеры, доносящиеся из-под деревьев.

Минуты, казалось, превратились в часы. Напряжение в отряде постепенно спадало, уступая место нетерпеливому, жадному ожиданию. На лицах людей стали появляться робкие улыбки, которые постепенно становились всё шире, и даже вечно недовольный Петрович перестал ворчать и теперь с надеждой всматривался в тёмный провал между брёвнами, в котором скрылся молодой матрос.

— Есть! — донёсся наконец приглушённый торжествующий голос Валеры. — Почти собрал! Килограмма три, не меньше!

Радостный гул прокатился по нашему отряду. Все воодушевились: отец хлопнул Петровича по плечу, Клим и Захар переглянулись с удовлетворёнными ухмылками на губах, а остальные члены отряда радостно подмигивали друг другу и показывали одобрительные жесты. Мы сделали это. У нас получилось найти то, ради чего рисковали всем.

Всё случилось в тот самый момент, когда Валера, пятясь назад, вытаскивал из завала почти полный контейнер, от содержимого которого исходило мягкое багровое сияние. В тот момент, когда последние кристаллы Пыли, словно живые, перетекали в горловину…

Завал взорвался.

Не было ни огня, ни дыма. Огромные вековые стволы разлетелись в стороны, как щепки, отброшенные невидимой чудовищной силой, и из облака летящей трухи и обломков вышел Он.

Хозяин Леса.

Медведь. Да, он был похож на обычного лесного обитателя, но именно этого монстра было сложно назвать медведем. Размером с небольшой грузовик, он стоял на задних лапах, и его голова доставала до крон уцелевших деревьев. Шкура зверя была не бурой, а тускло-серой, с металлическим блеском, словно выкованная из дамасской стали. Из плеч и спины жуткого существа торчали уродливые костяные наросты, а пасть, полную клыков размером с кинжалы, обрамляла запёкшаяся кровь. Но самое страшное было в глазах этого монструозного медведя. Они были совсем не звериные и горели холодным осмысленным синим светом — светом активной Пыли, и я понял, что ужасного вида медведь был Кинетиком. И, судя по ауре силы, которая исходила от него, как жар от доменной печи, он был на порядок сильнее и Клима, и Захара.

Хищник не рычал. Он издал низкий вибрирующий звук, от которого заложило уши и задрожала земля. И в первые же секунды он показал, кто здесь главный.

Два матроса, что в ступоре стояли ближе всех к завалу, моментально перестали существовать. Я даже не понял, как это произошло. Одно мгновение, и на их месте осталось лишь кровавое месиво и ошмётки одежды.

— Рассредоточиться! Огонь! — взревел Клим, и его голос вернул всех в реальность.

Бойцы братьев, будучи настоящими профессионалами, отреагировали мгновенно. Они разбежались в разные стороны, заняли позиции за деревьями и открыли шквальный огонь из своих винтовок. Пули с пылевым сердечником, способные пробить лёгкую броню, отскакивали от стальной шкуры медведя, высекая снопы искр, словно от наковальни.

Клим и Захар работали в паре. Захар создавал из земли валы и шипы, пытаясь сковать движения монстра, а Клим метал в него сгустки сжатого воздуха, которые взрывались с силой гранат, заставляя тварь пошатываться.

— Уходи! — крикнул отец, разряжая в хищника весь барабан своего тяжёлого револьвера, но пули оставили на шкуре зверя лишь едва заметные царапины.

Чувствуя себя абсолютно беспомощным в этой ситуации, я как можно быстрее отполз за толстый ствол сосны. Мой мозг, мой единственный актив, был здесь бесполезен, поэтому я мог лишь смотреть со стороны, как разворачивается эта бойня.

Бойцы братьев были великолепны. Они постоянно меняли позиции, прикрывали друг друга, вели огонь по глазам и суставам твари — единственным уязвимым, как они, видимо, считали, местам. Медведь ревел от ярости, получая все новые и новые ранения. Кровь, густая и тёмная, как мазут, текла из десятка ран. Казалось, ещё немного, и они его завалят. Казалось, всё обойдется.

Но внезапно хищник преподнёс нашему отряду смертельный сюрприз. Медведь вдруг замер, широко расставил лапы для устойчивости и, пригнув голову, использовал свои особые возможности: воздух вокруг него замерцал и словно загустел, а потом зверь издал низкий инфразвуковой гул, и от его тела во все стороны разошлась невидимая круговая волна, похожая на искажение в воздухе.

Убийственная волна прошла по поляне, и деревья, даже самые толстые, оказались срезанными на высоте метра, словно гигантской косой. Три бойца из группы братьев, не успели укрыться и были разрублены пополам. Их крики оборвались, даже не успев начаться.

Клим и Захар, поняв, что бегать больше не выйдет, пошли в ближний бой. Братья были воплощением отчаяния и ярости.

— За Родину! За Императора! — нет, ничего подобного они не кричали. Обуянные яростью, они матерились. Грязно, зло, выплёвывая слова вместе с кровью.

Хищник издал особый, высокий и визгливый рёв, который ударил по ушам. Пылевой барьер, который Клим держал перед собой, лопнул, как мыльный пузырь, а в следующую секунду удар чудовищной лапы с когтями-серпами просто оторвал ему голову. Тело проводника, фонтанируя кровью, сделало ещё пару шагов и рухнуло наземь.

Захар успел нанести удар. Его пылевой клинок, чёрный и безжалостный, вонзился медведю в плечо. Но проводник метил в шею. Промахнулся. И это стоило ему жизни. Медведь схватил его своей огромной пастью поперёк туловища. Раздался омерзительный хруст ломаемых костей и рвущейся плоти, тварь мотнула головой, и то, что осталось от Захара, отлетело в сторону.

Последнее, что я видел, как моего отца, пытавшегося выстрелить из второй винтовки, накрыло взрывной волной от неудачно брошенной гранаты. Его тело, как тряпичную куклу, отшвырнуло в сторону, и он с глухим стуком ударился о землю и замер.

Рёв и выстрелы стихли. На поляне, которая была сплошь залита кровью и усеяна обрубками деревьев, остались мы вдвоём: я и этот огромный монстр. Медведь медленно повернул свою огромную голову в мою сторону, и его синие, разумные глаза посмотрели прямо на меня.

Инстинкт. Чистый, животный инстинкт выживания, который сильнее боли и страха. Именно благодаря ему я заметил её — неширокую тёмную нору или расщелину в небольшом холме, что был у меня за спиной. Не раздумывая ни секунды, я развернулся и, забыв про боль, про корсет, про всё на свете, бросился туда и нырнул в спасительную темноту. За спиной я услышал тяжёлый, сотрясающий землю топот. Хозяин Леса шёл следом за мной.