Глава 3

Капитан Сомов, отдав мне честь, развернулся и четким шагом повел свой патруль прочь, уводя с собой двух скулящих полицаев и оставляя меня в центре внезапно образовавшейся тишины. Толпа, до этого замершая в напряжении, медленно оживала, рассыпаясь на ручейки, унося с собой гул перешептываний. История о неизвестном поручике, который раскатал двух оборзевших фараонов, полетела по рынку, обрастая невероятными подробностями.

Я повернулся к девушке. Она все еще стояла за моей спиной, вцепившись в мою куртку, как в спасательный круг. Ее дрожь унялась, но огромные, испуганные глаза смотрели на меня с благоговейным ужасом, словно я был не человеком, а сошедшим с иконы архангелом с огненным мечом.

— Все кончено, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло. — Они тебя больше не тронут.

Она судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я оглядел развороченный прилавок и рассыпанную по грязи рыбу.

— Это все, что у тебя было?

Снова кивок.

Я полез в карман, достал несколько купюр. Не много, но для нее это, вероятно, было целое состояние. Я вложил деньги в ее холодную, дрожащую ладонь.

— Это за рыбу. И за неприятности, иди домой.

Она посмотрела на деньги, потом на меня. В ее глазах блеснули слезы, но на этот раз это были слезы благодарности. Она что-то прошептала, но я не расслышал. Развернувшись, она бросилась бежать, растворяясь в толпе, словно испуганный зверек.

— Командир, ваш уровень эмпатии сегодня превышает среднестатистические показатели на восемнадцать процентов, — деловито сообщила Алиса у меня в голове. — Это нерациональная трата ресурсов, вероятность того, что вы увидите эту девушку снова, составляет ноль целых три сотых процента.

— Иногда нужно делать нерациональные вещи, Алиса, — пробормотал я, подбирая с мостовой свой револьвер и пряча его за пазуху. — Чтобы не забыть, что ты еще человек.

— Запрос принят. Вношу поправку в ваш психологический профиль: «Склонен к спонтанным актам нелогичного альтруизма». Предупреждаю, это может привести к осложнениям.

Я усмехнулся и, опираясь на трость, двинулся прочь с площади. Мне нужно было на базу. Настоящая работа только начиналась.

Такси, которое я нанял, было чудом местной инженерной мысли, гибрид конного экипажа и ДВС. Драндулет, пропахший всем, чем только можно, тарахтел и трясся на каждой выбоине, но упрямо полз вперед, увозя меня из кипящего центра города на его окраины.

Пейзаж за окном менялся стремительно. Роскошные фасады уступали место унылым доходным домам, те, в свою очередь, сменялись чадящими трубами промышленных предприятий. Город редел, распадался, и вскоре по сторонам потянулись пустыри, заваленные мусором, и редкие, покосившиеся избушки. Воздух становился чище, но в нем появлялась какая-то звенящая пустота.

Наконец, впереди, на вершине сопки, показалась моя часть.

Даже издали она производила гнетущее впечатление. Это не был форпост, ощетинившийся орудиями. Это была тюрьма, длинные, приземистые казармы из серого, неоштукатуренного бетона, выстроенные в строгом каре вокруг огромного, растрескавшегося плаца. Все это было обнесено высоким забором с колючей проволокой. Никаких украшений, никакой архитектурной мысли. Только голая, удушающая функция.

— Анализ строений показывает использование низкокачественного бетона с нарушением технологии заливки, — бесстрастно прокомментировала Алиса. — Структурная целостность казарм составляет шестьдесят семь процентов от нормы. В случае артиллерийского обстрела или землетрясения средней силы, они сложатся, как карточные домики. Рекомендую выбрать койку у несущей стены.

Спасибо за совет.

На КПП меня встретил сонный часовой, который долго и тупо изучал мои документы, сравнивая фотографию с моим лицом. Наконец, он нехотя отдал честь и махнул рукой в сторону серого здания штаба, единственного двухэтажного строения на всей территории.

Я вышел из такси и ступил на землю батальона. И сразу ощутил это, атмосферу тотальной, беспросветной безнадеги. Она была гуще, чем портовый смрад. Она въелась в трещины на плацу, в ржавые потеки на стенах казарм, в выцветшую краску на флагштоке, где одиноко трепыхался на ветру стяг Особого Корпуса Жандармов. Гордый имперский грифон, сжимающий молнию и шестерню, здесь, в этом забытом богом месте, выглядел как злая насмешка.

По плацу, шаркая ногами, брели несколько солдат. Их форма была застиранной, выцветшей, сидела на них мешком. Они двигались с апатией зомби, их взгляды были пустыми, устремленными в никуда. Они не смотрели на меня, они смотрели сквозь меня. Настоящий лазарет для душ, покалеченных войной и безразличием.

— У восьмидесяти процентов личного состава на территории зафиксированы признаки хронического стресса и апатии, — доложила Алиса. — У двадцати трех процентов симптомы, схожие с посттравматическим стрессовым расстройством. Общий моральный дух подразделения оценивается в семнадцать баллов из ста. Командир, вы уверены, что это элитный корпус, который одним видом солдат должен распугивать всю нечисть в округе?

— Я уверен, что нас сюда прислали не за красивые глаза, — пробормотал я, направляясь к штабу.

Внутри штаба царила та же атмосфера упадка, только приправленная запахом кислой капусты и дешевой махорки. Обшарпанные стены, тусклые лампочки, скрипучие половицы. В приемной командира за столом сидел пожилой писарь, который, казалось, умер лет десять назад, но забыл об этом сообщить начальству. Он проводил меня в кабинет, даже не подняв головы.

Кабинет командира батальона был под стать всему остальному. Скудный, казенный, безликий. Стол, два стула, шкаф с бумагами и большая карта Дальневосточного региона на стене, истыканная флажками. За столом сидел подполковник Арсеньев.

Это был человек, высушенный временем и службой. Пожилой, с лицом, похожим на старую, потрескавшуюся кожу, и глазами, в которых, казалось, навсегда застыла серая пыль десятков военных кампаний и похороненных товарищей. Его китель сидел на нем безупречно, орденские планки были вычищены до блеска, но все это лишь подчеркивало смертельную усталость, исходившую от всей его фигуры.

Он молча взял у меня из рук предписание из столицы. Долго, целую вечность, изучал его, хотя там было всего несколько строк. Затем он поднял на меня свои выцветшие глаза. Его взгляд скользнул по моему новому мундиру, задержался на трости, вернулся к лицу. В его глазах не было ни интереса, ни удивления, ни презрения. Ничего. Пустота.

— Рекомендации у вас хорошие, поручик, — наконец произнес он. Голос у него был тихий, безэмоциональный, словно шелест сухих листьев. — Посмотрим, чего они стоят здесь, на земле.

Он взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку в журнале.

— Зачислены в третью роту. Инженерно-штурмовую. Сержант проводит.

Он нажал кнопку на старом селекторе.

— Матвеева ко мне.

Никаких вопросов о моем ранении. Никакого интереса к моему опыту. Никаких слов напутствия. Для него я был просто еще одной строчкой в приказе, еще одной проблемой, спущенной сверху. Он видел таких, как я, десятки. Молодых, амбициозных, с громкими рекомендациями. И он знал, чем это обычно заканчивается. Либо они ломались, либо их ломали.

Дверь открылась, и в кабинет, чеканя шаг, вошел сержант. Высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из гранита, и тяжелым, волчьим взглядом исподлобья.

— Сержант Матвеев, — представился Арсеньев. — Проводите поручика Строганова в расположение третьей роты. Покажите ему его… апартаменты.

Слово «апартаменты» он произнес с едва уловимой, горькой иронией.

— Есть! — рявкнул сержант, зыркнув на меня так, словно я был личным оскорблением для него и всего батальона.

— Можете идти, поручик, — сказал Арсеньев, снова утыкаясь в свои бумаги. Аудиенция была окончена.

Я молча развернулся и вышел из кабинета вслед за своей новой «нянькой». Спиной я чувствовал взгляд подполковника. Взгляд человека, который давно поставил крест и на этом батальоне, и на себе.

Мы вышли на улицу. Ветер усилился, неся с собой мелкую, противную изморось.

— Сюда, ваше благородие, — процедил сержант Матвеев сквозь зубы, кивнув в сторону самой дальней и самой обшарпанной казармы.

Он даже не скрывал своего презрения. Я понимал, что здесь мне предстоит воевать не только с японцами или контрабандистами. Первая и самая главная война будет здесь. За право называться командиром, за уважение этих людей, которые разучились верить кому-либо, а офицерам в первую очередь.

Я покрепче сжал рукоять трости и шагнул за сержантом в серую морось в свой новый дом.

Мы шли молча, сержант Матвеев шагал впереди, его широкая спина была прямой и несгибаемой, как стальной рельс. Он не оборачивался, но я чувствовал, что он ощущает каждый мой шаг, каждый стук моей трости о мерзлую землю. Этот стук, ровный и методичный, был единственным звуком, нарушавшим свист ветра. Для него, я был уверен, он звучал как похоронный звон по его спокойной, унылой службе.

Казарма третьей роты была самой дальней, самой убогой. Краска на стенах облупилась, обнажая серый, пористый бетон, покрытый зелеными разводами плесени. Окна, мутные от грязи, смотрели на мир слепыми, безразличными глазами.

Матвеев с силой толкнул тяжелую, рассохшуюся дверь. Она отворилась с протяжным, мучительным скрипом, словно жалуясь на это грубое вторжение. И в лицо мне ударила волна запаха.

Это был густой, спертый, многослойный смрад, который можно было потрогать руками. Запах немытых тел, дешевого табака-самосада, который здесь называли «вырви-глаз», сырости и, едва уловимо, оружейной смазки. Запах безнадеги, нищеты и казарменной скуки.

— Командир, анализ атмосферы показывает повышенное содержание аммиака, сероводорода и летучих органических соединений, — Алиса появилась возле меня демонстративно зажав нос. — Длительное пребывание в такой среде без средств защиты может негативно сказаться на когнитивных функциях. Проще говоря, от такого воздуха тупеют.

«Я уже понял», — мысленно ответил я, делая шаг внутрь.

Помещение было длинным и узким, как пенал. Тусклый свет от нескольких пыльных лампочек под потолком едва разгонял полумрак, выхватывая из него два ряда двухъярусных железных коек. На койках, в разных позах, сидели и лежали солдаты.

В тот момент, когда мы с Матвеевым вошли, все звуки, тихий кашель, бормотание, скрип пружин, мгновенно смолкли. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Десятки голов повернулись в нашу сторону, все уставились на меня.

Это были не взгляды солдат, готовых к бою. Это были взгляды заключенных, давно смирившихся со своей участью. В них не было злобы, только глухая, апатичная враждебность ко всему новому, ко всему, что могло нарушить их унылое, предсказуемое существование. Они смотрели на мой новый, с иголочки, мундир. На мои начищенные сапоги. И, конечно, на мою трость. В их глазах я был не офицером. Я был пришельцем из другого мира, столичным щеглом, которого прислали сюда по недоразумению. Да еще и калекой. В общем, ходячим анекдотом.

Я медленно пошел за Матвеевым по центральному проходу, не обращая внимания на взгляды. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязным, щербатым половицам. Я не осматривался, я сканировал.

Койки были старыми, скрипучими, с прогнувшимися до пола сетками. Вместо матрасов набитые комковатой соломой тюфяки. Серые, застиранные до дыр одеяла. Под койками разномастные деревянные ящики вместо тумбочек. На некоторых стояли фотографии родных в самодельных рамках, на других пустые бутылки.

В центре казармы, как уродливый идол, стояла пирамида для оружия. И вот на нее я посмотрел внимательно.

Трехлинейки. Старые, добрые винтовки Мосина, оружие, которое было надежным, как топор. Но эти… эти были не оружием, это был металлолом. Деревянные ложа были исцарапаны, покрыты вмятинами. На металлических частях виднелись пятна ржавчины. Прицельные планки у многих были сбиты. При всех моих знаниях, у меня не хватало фантазии представить, что надо было делать с мосинкой, чтобы довести её до такого состояния.

— Алиса, — мысленно приказал я.

— Уже, командир. Визуальный анализ показывает износ стволов у семидесяти процентов образцов на уровне, превышающем критический. Раковин в патронниках не счесть. Вероятность заклинивания затвора сорок два процента. Шанс точного попадания в ростовую мишень с двухсот метров не более двадцати трех процентов. Эффективнее использовать в качестве дубинок, но и тут есть проблема, дерево ложа может расколоться при сильном ударе.

Я сжал зубы, этих людей отправляли в бой с мусором, который годился только на переплавку. Это было не просто разгильдяйство, это было преступление. Мы дошли до самого конца казармы. Здесь, в самом темном и сыром углу, у окна, забитого фанерой, и рядом с дверью, ведущей, судя по запаху, в умывальник, стояла самая убогая койка, нижний ярус. Сержант Матвеев остановился и с нарочитой ленцой ткнул в нее большим пальцем.

— Ваша койка, ваше благородие, — процедил он, и в том, как он произнес это «ваше благородие», было столько яда, что им можно было бы травить крыс. — Располагайтесь.

Он обвел казарму широким жестом, словно хозяин, демонстрирующий гостю свои владения.

— Ужин через час. Если, конечно, вы такую баланду есть будете. А то, может, вам из города чего привезти? Фазана там, или шампанского?

Несколько солдат, стоявших поблизости, тихо фыркнули. Это был прямой вызов, проверка на вшивость. Он ждал, что я взорвусь, начну орать, угрожать трибуналом.

Я молча посмотрел на убогую койку. Потом перевел взгляд на сержанта. В его глазах, цвета мутной речной воды, стояло неприкрытое презрение и вызов. Он был уверен в своей правоте, в своей силе, в том, что он хозяин этого маленького ада.

Я не стал повышать голос. Я просто посмотрел ему прямо в глаза, спокойно и холодно.

— Понял, сержант. Спасибо за заботу, можете быть свободны.

Мое спокойствие, кажется, сбило его с толку больше, чем любая ругань. Он ожидал чего угодно, но не этого ледяного, вежливого безразличия. Он на мгновение смешался, открыл было рот, чтобы сказать еще какую-то гадость, но передумал. Зыркнув на меня в последний раз, он развернулся на каблуках и, чеканя шаг, пошел к выходу.

Я остался один, медленно опустился на край койки. Она протестующе скрипнула, словно старая карга. Я не стал разуваться или снимать куртку. Просто сидел, опираясь на трость, и смотрел перед собой.

Солдаты, поняв, что представление окончено, снова занялись своими делами. Но я чувствовал их взгляды. Они буравили мне спину, ждали, когда я сломаюсь.

Я опустил руку и коснулся холодного металла трости. Внутри, под слоем дерева и стали, дремали наниты, готовые по моей команде превратить эту палку в смертоносное оружие. В моем мозгу жила Алиса, искусственный интеллект, способный просчитать любую тактическую задачу. Я был сильнее, умнее и опаснее, чем любой человек в этой казарме.

Но здесь, в этой вонючей, промозглой дыре, все это не имело значения. Здесь правила сила духа. И уважение здесь не давали за красивые глаза или столичные рекомендации. Его нужно было вырвать. С кровью.

Я посмотрел на свои руки, моя первая, самая главная война начиналась здесь и сейчас. И первым моим противником был не враг за границей, а эта всепоглощающая, удушающая безнадега. И эти тридцать пар пустых, мертвых глаз.

Ночь в казарме была похожа на погружение в братскую могилу. Скрип провисших коек, кашель, пьяный бред, чей-то тихий плач во сне и густой, невыветриваемый смрад создавали симфонию отчаяния. Я не спал, лежал на своей убогой койке, слушал и анализировал. Консоль, работая в пассивном режиме, каталогизировала звуки, создавая акустическую карту казармы, отмечая каждого, кто кашлял, кто ворочался в лихорадке. К утру у меня был полный медицинский анамнез на половину роты. Картина была так себе.

Утро не принесло облегчения. Подъем по сигналу ржавого горна, ледяная вода в умывальнике, от которой ломило зубы, и завтрак в столовой, где давали нечто, отдаленно напоминающее кашу. Серая, безвкусная бурда, которую солдаты поглощали с тем же выражением лиц, с каким вчера смотрели на меня. Я заставил себя съесть несколько ложек. Здесь нельзя было показывать брезгливость.

Я как раз вернулся в казарму, когда по центральному проходу, расталкивая сонных солдат, пронесся дневальный.

— Поручик Строганов! К командиру роты! Живо!

Он выкрикнул это так, словно я был не офицером, а проштрафившимся рядовым, и, не дожидаясь ответа, умчался дальше по своим делам. Солдаты, слышавшие приказ, проводили меня взглядами, в которых читалось злорадное любопытство. Представление продолжалось.

— Командир роты, капитан Глеб Орлов, — тут же возник в моей голове голос Алисы, сухой и деловой. — Двадцать восемь лет. Из рода Орловых-Демидовых. Дядя сенатор, член Военного совета. Зачислен в корпус по его протекции. Боевой опыт ноль. Участвовал в пяти дуэлях, три проиграл, причем две противникам ниже по званию.

Офицерское общежитие, где располагались кабинеты, было отдельным зданием, и контраст с солдатской казармой был разительным. Здесь были чистые полы, стены были выкрашены свежей краской, а в воздухе пахло не потом и капустой, а воском для натирки паркета.

Дверь в кабинет командира третьей роты была из цельного дуба, с начищенной до блеска латунной табличкой: «Капитан Г. А. Орлов». Я постучал.

— Войдите, — раздался из-за двери ленивый баритон.

Я вошел и на мгновение замер. Я ожидал увидеть кабинет, но попал в филиал аристократического салона. Это была не казенная конура подполковника Арсеньева. Это была шкатулка, набитая деньгами и самолюбием. Огромный стол из красного дерева, отполированный до зеркального блеска. На нем ни одной служебной бумаги, только серебряный портсигар, тяжелая хрустальная пепельница и изящный бронзовый пресс-папье в виде имперского грифона. У стены шкаф из того же дерева, но за его стеклами стояли не папки с делами, а ряды пузатых бутылок с французским коньяком и виски. На стене напротив, на фоне бордового бархата, висела коллекция дуэльных пистолетов, изящных, смертоносных игрушек, каждая из которых стоила больше, чем годовое жалование всей моей будущей роты. Воздух был пропитан густым ароматом дорогого табака и терпкого мужского парфюма, который отчаянно пытался перебить, но не мог до конца заглушить вечный казарменный запах сырости.

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел сам капитан Глеб Орлов. Алиса была права: он был красив. Той холодной, породистой красотой, которую дают поколения сытой и праздной жизни. Идеально уложенные светлые волосы, точеные черты лица, голубые глаза, в которых плескался лед высокомерия. Его мундир был сшит на заказ у лучшего портного из всей округи, сидел на нем как влитой, и на его фоне мой, хоть и новый, казенный китель выглядел как мешок.

Он не смотрел на меня, с ленивой грацией чистил ногти маленьким серебряным ножичком. Я вошел, закрыл за собой дверь и замер по стойке «смирно» в трех шагах от его стола. Он не предложил мне сесть, вообще не сразу признал мое присутствие. Это была старая, как мир, игра во власть. Показать, что ты — ничто, пустое место.

Прошла минута, я стоял неподвижно, опираясь на трость. Мое лицо было непроницаемой маской. Внутри кипела холодная ярость, но снаружи я был спокоен, как замерзшее озеро, я умел ждать.

Наконец, он закончил с ногтями, сдул с них невидимую пылинку и соизволил поднять на меня взгляд. Он не просто посмотрел. Он оглядел меня с головы до ног, медленно, оценивающе, как конюх осматривает паршивую клячу. Его взгляд задержался на моих сапогах, скользнул по мундиру, остановился на трости, и на его тонких губах появилась едва заметная, презрительная усмешка.

— Строганов, — произнес он, и его голос, такой приятный на слух, был полон яда. — Я прочел ваше дело. Впечатляет.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Простолюдин, возведенный в офицерский чин по какому-то нелепому недоразумению. Инженер, купеческий сынок, да еще и с палочкой. — Он брезгливо скривил губы, словно от дурного запаха. — Скажите, поручик, вы в самом деле считаете, что вам место в Жандармерии? Вы же позорите сам мундир, который на вас надет.

Я молчал. Любой ответ был бы проигрышем.

— В моей роте, — продолжил он, откидываясь в кресле и сцепляя пальцы на столе, — служат дворяне. Люди чести, воины. А не… техники и калеки.

— Какой очаровательный полупокер, — раздался в голове голос Алисы. Я едва подавил желание усмехнуться. Откуда она только нахваталась этих словечек? Ей от роду всего ничего! — Кстати, командир, я просканировала его личное дело более углубленно. Он не просто бездарность. Он настоящий трус, во время учений два года назад его взвод попал в условную засаду. Капитан Орлов симулировал приступ аппендицита и был эвакуирован в тыл.

Орлов, не подозревая о моем внутреннем диалоге, продолжал свою уничижительную речь.

— Но приказ есть приказ, — сказал он с плохо скрываемым раздражением. — Мне навязали вас, и я вынужден это терпеть. По крайней мере, пока.

Он снова сделал паузу, его голубые глаза холодно изучали мое лицо, пытаясь найти хоть тень эмоции. Не найдя, он продолжил:

— Я назначаю вас командиром третьего взвода.

Он улыбнулся, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. Это была улыбка палача, объявляющего приговор.

— Это наши лучшие… кадры. Сброд со всего Дальневосточного корпуса. Штрафники, пьяницы, разгильдяи и просто отбросы. Уверен, вы, как простолюдин, быстро найдете с ними общий язык. Это ваше место.

Он взял со стола портсигар, извлек тонкую папиросу и, не спеша, закурил, выпустив мне в лицо облако ароматного дыма.

— Постарайтесь не попадаться мне на глаза, поручик. И не умереть в первую же неделю. Это будет выглядеть дурно в отчетах. Свободны.

Он махнул рукой, отгоняя меня вместе с дымом, и снова уткнулся в свои безупречные ногти. Аудиенция была окончена.

Молча развернулся. Короткий, уставной поворот на каблуках. И, не говоря ни слова, вышел из этого храма самодовольства и никчемности, плотно прикрыв за собой дубовую дверь.

Я шел по коридору, и каждый стук моей трости отдавался в голове ударом молота. Холодная ярость, которую я сдерживал все это время, сгустилась внутри, превратившись в твердый, тяжелый шар. Он не хотел, чтобы я умер, хотел, чтобы я сломался. Чтобы я приполз к нему, умоляя о переводе, о пощаде.

Не дождется.

— Ну что, командир, — промурлыкала Алиса, когда я вышел на улицу, подставив лицо ледяному ветру. — План действий? Предлагаю начать с малого. Например, взломать его банковский счет и перевести все средства в фонд помощи голодающим детям Поволжья. Или, может, сфабриковать несколько пикантных фотографий с его участием и разослать всем дамам высшего света? У меня уже есть пара идей…

— Позже, Алиса, — прервал я ее. — Всему свое время. Сначала — взвод.

Он дал мне в руки оружие, сам того не поняв. Он дал мне тридцать озлобленных, отчаявшихся людей, которых списали со счетов. Это будет моя армия.

Я остановился в тени штабного здания, не желая пока обнаруживать свое присутствие, и просто смотрел. То, что я увидел, было хуже, чем я мог себе представить. Это был не взвод, тридцать теней в выцветших, мешковатых мундирах, выстроенные в две неровные шеренги. Они не стояли по стойке «смирно». Они просто… стояли. Плечи ссутулены, головы понурены, взгляды устремлены в трещины под ногами. Ветер трепал полы их шинелей, и казалось, что еще немного, и он просто развеет их, как кучку пепла.

Перед этим унылым строем, как гранитный утес, возвышалась фигура сержанта Матвеева. Он был единственным, в ком чувствовалась хоть какая-то энергия, но это была тяжелая, давящая энергия тюремного надзирателя, а не лидера, ведущего людей в бой.

— Напра-во! — рявкнул он, и его голос, казалось, треснул от натуги. — Шагом… арш!

Строй нехотя качнулся, развернулся, и то, что последовало дальше, было жалкой пародией на строевой шаг. Ноги не чеканили шаг, они лениво шаркали по бетону, поднимая облачка пыли. Не было ни ритма, ни слаженности. Это было похоже на похоронную процессию, где покойниками были сами участники.

— Командир, это не взвод. Это группа для терапевтической гимнастики, — съязвила Алиса в моей голове. — Средний пульс личного состава шестьдесят пять ударов в минуту, что соответствует состоянию покоя, а не физической нагрузке. Мышечное вовлечение менее тридцати процентов от потенциала. Координация движений на уровне нетрезвого портового грузчика. Вероятность успешного выполнения этим подразделением скоординированной наступательной операции — один и две десятых процента.

— Я вижу, Алиса, — мысленно оборвал я ее. — Просто фиксируй.

Матвеев, видя, что маршировка не задалась от слова «совсем», перешел к следующему пункту программы.

— К бою готовьсь! Коли! — рукалицо. Серьёзно⁉ Сержант собрался водить взвод в штыковую⁇

Солдаты нехотя вскинули свои винтовки. Движения были вялыми, неуверенными. Штыки, тускло блеснувшие на сером утреннем свете, лениво ткнули в воздух. Это не был выпад, рассчитанный на то, чтобы пронзить врага. Это было движение человека, отгоняющего назойливую муху.

Я смотрел на это, и во мне боролись два чувства. Первым было отвращение к этой апатии, к этому безразличию, к этому нежеланию даже имитировать службу. Но вторым, и оно было сильнее, была жалость. И злость, не на них, а на тех, кто довел их до такого состояния. На таких, как Орлов, на систему, которая перемалывала людей и выплевывала вот такие пустые, выгоревшие оболочки.

Я вышел из тени и медленно пошел к ним. Я не кричал, не отдавал команд. Я просто шел, и мерный стук моей трости по бетону был единственным четким, ритмичным звуком на всем плацу.

Они заметили меня не сразу. Первым обернулся Матвеев. Он увидел меня, и на его каменном лице на мгновение промелькнуло удивление, тут же сменившееся привычной угрюмой враждебностью. Он хотел что-то рявкнуть, но осекся.

Мое появление нарушило их унылый ритуал. Солдаты, один за другим, начали замечать меня. Их вялые движения замерли. Штыковые выпады прекратились. Они просто стояли, уставившись на меня, и в их глазах читалось все то же — недоверие, презрение и капелька любопытства. Что этому калеке в чистом мундире здесь понадобилось?

Я остановился в десяти шагах от строя, не говоря ни слова. Я просто смотрел в их лица. Молодые и не очень. Худые, изможденные. У кого-то под глазом свежий синяк. У другого шрам через всю щеку. У третьего пустые, стеклянные глаза человека, который видел слишком много. Это были не отбросы. Ветераны, люди, которых система пожевала и выплюнула за ненадобностью.

Матвеев, поняв, что его «тренировка» сорвана, с раздражением махнул рукой.

— Вольно! Разойдись!

Строй тут же распался. Солдаты, не глядя в мою сторону, побрели в сторону казармы, радуясь любому предлогу, чтобы прекратить это бессмысленное занятие. Один лишь Матвеев остался на месте. Он подождал, пока последний солдат скроется в дверях казармы, и только потом медленно повернулся ко мне. Он подошел ближе, остановился в двух шагах. От него пахло махоркой и холодом.

— Довольны, ваше благородие? — в его голосе не было и тени подобострастия. Только едкий, неприкрытый сарказм. — Оценили выучку? Это и есть ваш третий взвод, ваши орлы.

Я молча смотрел ему в глаза. В его усталые, злые, разочарованные глаза.

— Я увидел ровно то, что и ожидал, сержант, — мой голос был тихим, но на пронизывающем ветру каждое слово звучало отчетливо. — Я увидел людей, которых бросили. И которых ничему не научили.

Это было не совсем то, что он ожидал услышать. На его лице промелькнуло недоумение. Он привык, что винят всегда солдат, а не тех, кто ими командует.

— Так, может, вы научите, ваше благородие? — не сдавался он. — Покажете нам, сирым и убогим, как надо Родину любить?

— Родину любить я вас учить не буду. Это личное дело каждого, — ответил я, делая шаг к нему. — А вот как выживать в бою, буду. Потому что я, сержант, в отличие от некоторых, не собираюсь здесь подыхать. И людей своих на убой вести не собираюсь.

Я остановился прямо перед ним, глядя ему в глаза.

— После обеда жду вас в оружейной, одного. Проведем инвентаризацию, нужно понять, с каким хламом нам предстоит воевать.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и пошел в сторону казармы. Я не оглядывался, но спиной чувствовал его взгляд. Взгляд, в котором к привычной враждебности и недоверию примешалось что-то новое. Что-то, чего там не было пять минут назад. Недоумение, и, может быть, крошечная, микроскопическая искра интереса. Это было немного, но для начала более чем достаточно.