Глава 5

Я вернулся в казарму, и мир перевернулся.

Еще утром это место было склепом, наполненным живыми мертвецами. Теперь оно гудело, как растревоженный улей. Апатия, густая и липкая, как болотная жижа, испарилась. Вместо нее в спертом воздухе висело нечто новое, лихорадочное, почти истеричное возбуждение. И эпицентром этого землетрясения была оружейная пирамида.

Она превратилась в алтарь. Вокруг нее, толкаясь и отпихивая друг друга, стояли солдаты моего взвода. Те самые люди, которые еще несколько часов назад не могли заставить себя поднять голову, теперь с жадностью, с почти животным восторгом смотрели на оружие.

Они трогали его, осторожно, словно боясь, что это мираж, который вот-вот растает. Проводили пальцами по холодному, воронёному металлу, по гладкому, пропитанному маслом дереву ложа. Один из них, молодой парень с веснушчатым лицом, которого я позже узнал, как рядового Синицына, прижимал карабин к груди, как давно потерянного ребенка, и что-то шептал ему, его губы двигались беззвучно. Другой, угрюмый детина с лицом, будто высеченным топором, ефрейтор по кличке «Хмырь», с лязгом, который показался мне музыкой, несколько раз передернул затвор, и на его лице, до этого не выражавшем ничего, кроме вселенской скуки, появилось нечто похожее на хищную улыбку.

Когда я вошел, шум стих не сразу, но волна тишины, начавшаяся у дверей, прокатилась по всей казарме. Разговоры оборвались на полуслове. Головы повернулись в мою сторону. И во взглядах, которые они на меня бросили, уже не было того ленивого презрения. Теперь в них было что-то другое. Недоверие никуда не делось, но к нему примешалось острое, почти болезненное любопытство и толика надежды, которую они сами боялись себе признать.

Медленно пошел по центральному проходу. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязным доскам. Шаг. Шаг. Шаг. Я не смотрел по сторонам, я смотрел прямо перед собой, на пирамиду с оружием, на этот новый идол, который я сам для них и сотворил.

Я остановился в центре казармы, обвел взглядом их лица. Тридцать пар глаз, в которых отражался тусклый свет казарменных ламп и блеск свежей оружейной смазки. Они ждали, что я скажу что-то важное, что-то, что объяснит это чудо.

— Командир, уровень адреналина и дофамина в помещении превышает норму, — деловито прокомментировала Алиса в моей голове. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса сидела в позе лотоса и, казалось, медитировала. — Вы создали мощный эмоциональный якорь. Примитивная, но эффективная социальная инженерия. Поздравляю, вы успешно прошли первый этап завоевания доверия у этого племени.

Я проигнорировал ее. Сейчас не было времени на внутренние диалоги. Сейчас был театр одного актера и от того, как я сыграю эту сцену, зависело все. Я не стал повышать голос, кричать и сотрясать воздух пафосными речами. Я просто заговорил, тихо, но так, чтобы услышал каждый в наступившей тишине.

— Меня зовут поручик Строганов. С сегодняшнего дня я ваш командир.

Я сделал паузу, давая им переварить эту простую фразу.

— Я знаю, почему вы здесь, каждый из вас чем-то не угодил начальству. Кого-то списали после ранения, кого-то сослали за пьяную драку, кого-то просто потому, что рожей не вышел. Вас собрали здесь, в этой дыре, как мусор в выгребную яму. Чтобы вы сгнили. Чтобы вы умерли в первом же бою, тихо и незаметно.

По казарме пронесся тихий, сдавленный гул. Я попал в точку, сказал вслух то, о чем каждый из них думал, но боялся произнести.

— Наш командир роты, капитан Орлов, — я произнес его имя с легким, едва заметным нажимом, — считает вас отбросами. Он хочет, чтобы мы все сдохли. Чтобы он мог написать в отчете о героической гибели штрафного взвода и получить за это очередную цацку на свой мундир.

Теперь в казарме стояла мертвая тишина. Я видел, как сжались кулаки у Хмыря. Видел, как побледнел Синицын. Я назвал их главного врага по имени. Не японцев, не контрабандистов. А своего, родного, благородного капитана.

— Так вот, — я обвел их тяжелым взглядом. — Я не хочу подыхать.

Эти четыре слова прозвучали как выстрел. Просто, грубо, понятно.

— Мне плевать на капитана Орлова и его планы. Мне плевать на то, за что вас сюда сослали. С этой минуты все это в прошлом. С этой минуты есть только одно правило. Вы делаете то, что я говорю. В точности, как я говорю. Без вопросов и рассуждений. А я, в свою очередь, сделаю все, чтобы вы остались в живых. Чтобы вы вернулись домой. Не в гробах, а на своих ногах.

Я снова сделал паузу, глядя им в глаза, каждому по очереди.

— Кто со мной, тот будет жить. Будет учиться воевать по-настоящему, а не махать штыком на плацу. Будет есть нормальную еду и носить нормальную форму. И у него будет шанс увидеть свою семью.

Я сделал шаг вперед, и моя трость гулко стукнула о пол.

— Кто против, может идти к капитану Орлову. Может лизать ему сапоги и молиться своим богам. Я никого не держу, но в моем взводе ему не место. Выбор за вами.

Я сказал все, что хотел. Никаких обещаний легкой жизни, никаких призывов к патриотизму. Только честный, жестокий контракт. Ваша жизнь в обмен на ваше полное подчинение.

Взвод молчал. Тридцать человек стояли, как каменные изваяния, переваривая услышанное. Это было не то, чего они ждали. Они ждали либо угроз, либо пустых обещаний. А получили голую, неприкрытую правду и простой, как штык, выбор. Первым тишину нарушил сержант Матвеев. Он сделал шаг из строя, его гранитное лицо было непроницаемым.

— Красиво говорите, ваше благородие, — в его голосе не было былой издевки, только тяжелая, усталая горечь. — Мы таких говорунов уже видали. Они все обещали, а потом мы своих ребят по кускам с сопок собирали. Что заставляет вас думать, что вы чем-то лучше? Что вы, калека со столичными замашками, сможете нас защитить?

Это был главный вопрос. Вопрос, который висел в воздухе.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому что, в отличие от них, сержант, я не считаю вас пушечным мясом. Я считаю вас своим главным ресурсом. И я не собираюсь разбрасываться ресурсами. А еще потому, — я чуть улыбнулся, холодной, злой улыбкой, — что я умнее их всех, вместе взятых. И гораздо злее.

И тут я решил, что слов достаточно. Пора переходить к делу.

Я повернулся к самому здоровому бойцу во взводе. Двухметровый гигант с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазками. Ефрейтор Ломов по кличке «Медведь». Он смотрел на меня с тупым, бычьим упрямством.

— Ефрейтор Ломов, — позвал я.

Он вздрогнул, не ожидая, что я знаю его имя.

— Выйди из строя.

Он нехотя вышел в центр, переминаясь с ноги на ногу. Солдаты заинтригованно загудели.

— Ты, говорят, самый сильный во взводе, — сказал я. — Это правда?

— Ну, я, — пробасил он, расправляя плечи.

— Отлично. Нападай на меня.

Тишина. Медведь уставился на меня, как на сумасшедшего. Солдаты замерли.

— Чего? — переспросил он.

— Попробуй меня ударить. Или повалить. Делай что хочешь.

На его лице отразилась сложная работа мысли. Затем его губы расползлись в глупой, жестокой ухмылке. Он решил, что я спятил. И что это отличный шанс показать, кто здесь главный.

— Ну, как скажете, ваше благородие, — прорычал он и, не раздумывая, бросился на меня, как разъяренный бык.

Он не бил. Он хотел меня схватить, сломать в своих медвежьих объятиях, унизить. Его огромные руки-грабли потянулись к моим плечам.

— Командир, противник превосходит вас в массе на шестьдесят килограммов, — бесстрастно сообщила Алиса. — Физическая сила на сто двадцать процентов выше вашей базовой. Рекомендую уклонение и контратаку в уязвимые точки. Коленное сухожилие, солнечное сплетение, сонная артерия.

Но мне не нужна была ее помощь. Я уже все просчитал. В тот самый миг, когда его пальцы почти коснулись моего мундира, я сделал то, чего он никак не ожидал от «калеки с тростью». Я не стал отступать, шагнул ему навстречу, одновременно разворачивая корпус. Его атака прошла в пустоту, боец пролетел мимо, теряя равновесие.

И в этот момент я нанес удар основанием ладони, коротко, жестко, точно в основание его черепа. Не сильно, ровно настолько, чтобы вызвать короткое замыкание в его нервной системе. Одновременно моя трость, которую я держал в левой руке, метнулась вперед, и ее изогнутая рукоять зацепила его за лодыжку.

Все произошло за долю секунды. Огромное тело Медведя, потерявшее управление и опору, мешком рухнуло на пол. Грохот был такой, будто упал шкаф. Я не дал ему опомниться. Шаг вперед, и вот я уже стою над ним, а острый конец моей трости упирается ему в горло, в ямку над кадыком.

— Лежать, — тихо сказал я.

Медведь замер, его глаза вылезли из орбит. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде тупое упрямство сменилось удивлением. А затем он понял, что, если я нажму чуть сильнее, он задохнется.

В казарме стояла гробовая тишина. Солдаты смотрели на эту сцену с открытыми ртами. Их самый сильный боец, их «Медведь», лежал у ног хромого поручика, поверженный за десять секунд.

Я убрал трость от его горла.

— Встать в строй.

Ломов, кряхтя, поднялся. Он больше не смотрел на меня. Утирая со лба пот, он молча поплелся на свое место в шеренге.

Я обвел взглядом взвод. Теперь они смотрели на меня по-другому. Звериное, первобытное уважение к более сильному хищнику. Я посмотрел на Матвеева, его каменное лицо было непроницаемым, но в глубине его глаз я увидел то, что искал. Он был ошеломлен.

— Еще вопросы, сержант? — тихо спросил я.

Он долго молчал, глядя то на меня, то на понурого Ломова. Затем медленно покачал головой.

— Никак нет, господин поручик.

В его голосе больше не было сарказма. Только усталость. И, может быть, что-то еще. Что-то похожее на надежду.

— Вот и отлично, — сказал я, повышая голос, чтобы слышали все. — А теперь слушай мою первую команду. Взять оружие! К чистке приступить! Через час я лично проверю каждый ствол. И не дай бог, я найду хоть пылинку. Выполнять!

Секундная заминка, а потом взвод взорвался деятельностью. Солдаты бросились к пирамиде, разбирая карабины. Загремели шомпола, апатия исчезла без следа. У них появилась цель, простая, понятная, первая за долгое время. Казарма превратилась в оружейную мастерскую.

Я стоял, прислонившись к стене у входа, и просто наблюдал, позволяя им насладиться этим моментом, этим ощущением обладания настоящим, смертоносным железом. Они были похожи на голодных, которым впервые за много лет дали не похлебку из отрубей, а кусок жареного мяса.

— Анализ психоэмоционального состояния показывает резкое повышение уровня вовлеченности, — прокомментировала Алиса, ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса теперь была одета в крошечную каску, почему-то розового цвета) и держала в лапках планшет. — Групповая динамика перешла из фазы «апатия» в фазу «активное исследование». Вы создали для них новый тотем, командир. Теперь они будут ему поклоняться.

— Они поклоняются не железу, Алиса. Они поклоняются шансу, — мысленно поправил я ее.

Я оттолкнулся от стены и медленно пошел вдоль рядов коек. Я не вмешивался, не отдавал команд. Я просто смотрел, запоминая лица, жесты, реакции. Вот молодой, веснушчатый Синицын, тот самый, что прижимал карабин к груди. Он с остервенением драил ствол шомполом, но делал это так неумело, что рисковал поцарапать нарезы. Его руки, привыкшие, видимо, к крестьянскому труду, были слишком грубы для такой тонкой работы.

А вот угрюмый Хмырь, его движения, наоборот, были выверенными, почти элегантными. Он разобрал свой карабин до последнего винтика и теперь методично, с каким-то мрачным наслаждением, протирал каждую деталь промасленной ветошью. Он знал оружие, он его чувствовал.

Я подошел к Синицыну. Он так увлекся, что не заметил меня. Он вздрогнул, поднял на меня испуганные глаза и тут же вскочил, пытаясь вытянуться по стойке «смирно».

— Вольно, — остановил я его. — Дай сюда.

Он с сомнением протянул мне ствол и шомпол. Я взял их, вытащил из кармана небольшой мультитул, на самом деле просто сгусток нанитов, принявший нужную форму, и за несколько секунд соорудил из куска ветоши правильный, плотный патч.

— Смотри. Движения должны быть плавными, по ходу нарезов. Не елозь туда-сюда, как поршнем. Прогнал раз, сменил ветошь, прогнал снова. Иначе грязь только размажешь.

Я медленно, показывая каждое движение, прочистил ствол. Затем поднес его к свету и протянул Синицыну.

— Видишь? Чисто.

Он заглянул в ствол, и на его лице отразилось детское удивление.

— Так точно, ваше благородие… Блестит…

— Учись, Синицын. От этого зависит твоя жизнь.

Я вернул ему оружие и пошел дальше. Я не повысил на него голос, не унизил. Я просто показал, как надо. И я знал, что этот урок он запомнит лучше, чем любую муштру.

Прошел по всей казарме, кому-то показал, как правильно регулировать газовый поршень. Кому-то объяснил, как работает прицельная планка, я не читал им лекций, говорил коротко, по делу, на их языке. Говорил с ними не как офицер с солдатами, а как старший, более опытный мастер с подмастерьями. И я чувствовал, как меняется атмосфера. Враждебность уходила, сменяясь настороженным уважением. Они видели, что я не просто «калека с палочкой». Я разбираюсь в том, что для них сейчас было важнее всего на свете.

Все это время сержант Матвеев стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку. Он не вмешивался, не помогал, просто смотрел, и его гранитное лицо было абсолютно непроницаемым. Он был как скала, которую я пытался сдвинуть с места. Я уже сдвинул его взвод, но он, их неформальный лидер, их стержень, все еще стоял непоколебимо.

Прошел час, оружие было вычищено. Карабины, сверкая свежей смазкой, вернулись в пирамиду. Солдаты, уставшие, но довольные, разбирали свои койки, готовясь к отбою. Шум стих, сменившись тихим гулом разговоров. И тогда он подошел. Сержант отделился от стены и медленно, не таясь, направился ко мне. Он остановился в двух шагах, все так же скрестив на груди свои могучие руки.

— Неплохо для калеки, ваше благородие, — его голос был ровным, без былой издевки. В нем слышалась лишь тяжелая основательность. Он все еще использовал это «ваше благородие», но теперь оно звучало не как оскорбление, а как констатация факта, как напоминание о пропасти между нами.

— Я стараюсь, сержант, — так же ровно ответил я, глядя ему в глаза.

Он помолчал, его взгляд был тяжелым, изучающим. Он словно взвешивал меня на каких-то своих, внутренних весах.

— Вы показали им фокус, дали им новые игрушки. Они сейчас готовы за вами хоть в пекло, — сказал он, кивнув в сторону солдат. — Но это пройдет, завтра утром они проснутся в этой же дыре, съедят ту же баланду, и вся эта храбрость улетучится. Что тогда?

Это был главный вопрос. Вопрос не солдата, а командира, пусть и без лычек. Вопрос человека, который несет ответственность за других.

— Что вы от нас хотите на самом деле, поручик? — спросил он прямо, впервые опустив издевательское «благородие».

Я посмотрел на него, потом обвел взглядом казарму, этих уставших, но оживших людей.

— Выжить, сержант, — ответил я просто. — Я хочу, чтобы через полгода-год, когда все это закончится, мы с вами сидели в кабаке где-нибудь здесь, во Владивостоке, пили ледяную водку и вспоминали все это как дурной сон. Чтобы каждый из этих тридцати парней вернулся домой, вот чего я хочу.

Он слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым.

— Красивые слова, — наконец сказал он. — Я их уже слышал.

— А я не люблю красивые слова, — прервал я его. — Я люблю результат, а результат будет один. Мы либо научимся воевать так, как не умеет никто в этой армии, либо сдохнем. Третьего не дано. Мы станем стаей бешеных псов, которые рвут глотку любому, кто встанет на пути. Мы будем выполнять самые грязные задачи и выходить сухими из воды. И в конце концов, капитан Орлов сам будет умолять, чтобы нас перевели отсюда куда подальше, потому что мы станем его личным кошмаром.

Я шагнул к нему ближе, понизив голос.

— Но один я этого не сделаю. Мне нужен тот, кто знает этих людей. Кто знает, кто из них сломается после первого боя, а кто будет грызть землю до последнего. Кому можно доверить прикрывать свою спину. Мне нужны ваши глаза и ваши уши, сержант. Мне нужен ваш опыт.

Я замолчал, глядя ему прямо в глаза. Я не приказывал, не предлагал партнерство. Матвеев долго молчал. Его взгляд блуждал по моему лицу, словно пытаясь прочесть что-то между строк. Он смотрел на мою трость, на мой мундир, на мои глаза. Он видел перед собой не просто офицера. Он видел человека, у которого был план. Жестокий, циничный, но план.

— Вы и вправду верите, что у нас получится? — наконец хрипло спросил он.

— Я не верю, сержант. Я знаю, — ответил я твердо. — Потому что альтернатива меня не устраивает.

Я протянул ему руку, не для рукопожатия, просто раскрыл ладонь.

— Поможете, Матвеев?

Он медленно, очень медленно, кивнул.

— Помогу, господин поручик.

Он не пожал мне руку, просто развернулся и пошел к своей койке. Но в том, как он теперь двигался, в том, как распрямилась его спина, я понял, лед тронулся окончательно.

Когда последний карабин был собран и с любовью протерт ветошью, я вышел в центр казармы. Шум мгновенно стих, тридцать пар глаз уставились на меня.

— Построиться в одну шеренгу! — мой голос прозвучал ровно, но разрезал воздух, как скальпель.

Секундная заминка. Затем, подгоняемые рыком Матвеева, они нехотя, но быстро выстроились. Строй был кривой, как улыбка пьяницы, но это был строй.

Я медленно прошел вдоль шеренги, заглядывая в каждое лицо.

— Вы получили новое оружие. Оно дает вам шанс, но само по себе оно просто кусок железа и дерева. Бесполезный, как костыль для рыбы.

Я остановился напротив ефрейтора Ломова. «Медведь» смотрел в пол, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Сила, ефрейтор, тоже бесполезна, если не знаешь, куда ее приложить. Можно быть сильным, как бык, но, если ты слеп и глух, тебя зарежет любой дохляк с ножом, подкравшись со спины.

Я снова двинулся вдоль строя.

— Вас учили маршировать. Вас учили кричать «ура» и колоть штыком манекен. Вас не учили главному, выживать. Сегодня мы начнем это исправлять.

Я остановился и обвел их взглядом.

— Сейчас мы проведем первое тактическое занятие. Тема: «Действия подразделения в замкнутом пространстве при потере визуального контакта с противником».

По строю прошел недоуменный шепоток.

— Чего-чего? — пробормотал кто-то.

— Проще говоря, — я чуть улыбнулся, — сейчас я выключу свет. Ваша задача взять меня. Живым или мертвым, неважно. Моя задача «уничтожить» вас всех. «Уничтожение», это хлопок ладонью по плечу или спине. Кого я коснулся, тот «убит». Он молча ложится на свою койку и не отсвечивает. Вопросы?

Вопросов не было. Было ошеломление. Они смотрели на меня, как на умалишенного. Тридцать вооруженных (пусть и мысленно) мужиков против одного калеки с палкой? В темноте? Да они его просто растопчут.

— Это что, шутка, ваше благородие? — не выдержал Хмырь, его лицо скривилось в усмешке.

— Я не шучу, ефрейтор, — холодно ответил я. — Матвеев, у тебя десять секунд, чтобы потушить свет. У вас тридцать секунд, чтобы занять любые позиции. Время пошло.

Я не стал ждать, развернувшись, я сделал несколько быстрых, но совершенно бесшумных шагов к ближайшей двухъярусной койке и, используя трость как рычаг, одним плавным движением закинул свое тело наверх. Я замер на верхней полке, сливаясь с тенями под потолком, за секунду до того, как Матвеев, чертыхнувшись, щелкнул выключателем.

Казарма погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму.

Первые несколько секунд стояла полная тишина. Затем началось, шарканье ног, скрип коек, приглушенная ругань. Они пытались занять позиции, но делали это шумно, неуклюже, как стадо слонов в посудной лавке. Они все еще думали, что это игра.

— Командир, анализ акустической обстановки завершен, — прозвучал в голове голос Алисы. Ее анимированная мордочка теперь была в очках ночного видения. — я идентифицировала местоположение каждого бойца с точностью до полуметра. Данные выводятся на вашу тактическую карту. Цель номер один и два у входа. Слишком самоуверенны, разговаривают. Цель номер три под койкой напротив. Дышит, как паровоз. Предлагаю начать с них.

Я усмехнулся. Они даже не представляли, насколько уязвимы.

Мы решили с Алисой, что использовать ночное зрение или отслеживать тепловые сигнатуры, это будет перебор, поэтому я тоже ориентировался только по звуку, с поправкой на хвостатого премиум-помощника. Бесшумно, как кошка, сполз с койки с противоположной стороны от прохода. Двое у входа действительно что-то шептали друг другу, уверенные, что контролируют единственный выход. Идиоты…

Я поднял с пола чей-то сапог, валявшийся под койкой. Мягко, без замаха, метнул его в дальний конец казармы. Сапог с глухим стуком ударился о стену.

— Что это было? — прошипел один из часовых.

— Тихо ты! — ответил второй.

Оба напряженно вслушивались в тишину, повернув головы в сторону звука. Они совершили классическую ошибку новичков, отвлеклись на шум, забыв про свой сектор.

Этого мне и было нужно, три бесшумных шага. Я оказался прямо за их спинами. Мои ладони одновременно, как два мягких шлепка, опустились на их плечи.

— Убиты, — прошептал я им в самые уши.

Оба вздрогнули, как от удара током. Один из них, молодой парень, вскрикнул.

— Тс-с-с, — прошипел я. — Мертвые не кричат. На койку, молча.

Они, ошарашенные, спотыкаясь друг о друга, побрели вглубь казармы.

Я снова растворился в тенях. В казарме снова воцарилась тишина, но теперь она была другой, напряженной, звенящей. Они поняли, что охота началась.

— Где он?

— Я ничего не слышу…

— Заткнитесь оба!

Я двигался вдоль стены, используя койки как прикрытие. Мой следующий клиент «паровоз» под кроватью. Я подошел к койке, под которой он затаился. В темноте я не видел его, но слышал его тяжелое, прерывистое дыхание.

Я не стал его трогать, вместо этого я с силой ударил кулаком по металлической раме койки над его головой. Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Боец под койкой инстинктивно дернулся и ударился головой о пружины. Пока он, матерясь, тер ушибленный затылок, моя рука просунулась под койку и хлопнула его по спине.

— Убит.

Еще один. Теперь они запаниковали. Началось беспорядочное движение, кто-то споткнулся, кто-то выругался в полный голос. Они были как слепые котята.

— Собраться в центре! К бою! — раздался хриплый голос Матвеева.

Наконец-то, первая осмысленная команда. Они начали сбиваться в кучу в центральном проходе, выставляя во все стороны воображаемые стволы.

— Командир, они сформировали статичную группу, — доложила Алиса. — Двенадцать человек. Плотность высокая, уязвимы для гранаты.

Гранаты у меня не было.

Я снова залез на верхний ярус койки, прямо над их «крепостью». Они смотрели по сторонам, но никто не догадался посмотреть вверх. Я лег на живот, свесившись вниз. Подо мной, спиной ко мне, стоял Хмырь. Он напряженно всматривался в темноту, сжимая свой несуществующий карабин.

Я выждал момент и просто спрыгнул вниз. Мои ноги, согнутые в коленях, приземлились на пол абсолютно бесшумно. В тот же миг я хлопнул по спине Хмыря и двух бойцов рядом с ним.

— Трое убиты.

Эффект был подобен взрыву. «Еж» развалился, кто-то шарахнулся в сторону, кто-то заорал от неожиданности. Я, не теряя ни секунды, нырнул под койку, прополз под ней и вылез с другой стороны, снова растворяясь в темноте.

— Синицын, твою мать, это я!

— А хрен тебя разберет в такой темени!

Я двигался как призрак, как смертоносная тень. Хлопок по плечу. «Убит». Короткое касание спины. «Убит». Я не использовал силу. Только скорость, бесшумность и идеальное знание пространства, которое мне давала Алиса. Они были в своем доме, но хозяином здесь был я.

В конце концов, их осталось пятеро. Матвеев, Ломов-«Медведь» и еще трое бойцов. Они забились в самый дальний угол казармы, прижавшись спинами к стене. Они создали последний рубеж обороны.

— Он где-то здесь, — прошипел Матвеев. — Не двигаться, слушать!

Они замерли. Я тоже замер, стоя за пирамидой с оружием всего в десяти метрах от них. Слышал их дыхание, видел их силуэты на фоне чуть более светлого пятна окна, забитого фанерой.

Они ждали меня спереди, а я уже был сзади. Не стал нападать, решил закончить это красиво.

— Сержант Матвеев, — мой голос, усиленный акустикой пустого помещения, прозвучал со всех сторон одновременно. — Доложите обстановку.

Они вздрогнули, Ломов вскинул голову, пытаясь определить источник звука.

— Где вы, ваше благородие? — прохрипел Матвеев.

— Я везде, сержант. И нигде. Вы проиграли, сбившись в кучу, как овцы перед волком. Вы не контролируете фланги и тыл. Вы даже не контролируете верх.

Пока я говорил, я медленно, шаг за шагом, обходил их сбоку, оставаясь в тени.

— Вы полагаетесь на зрение, но в темноте оно бесполезно. Вы не умеете слушать, значит, вы уже покойники.

Я оказался прямо за спиной Ломова. Он был так напряжен, вглядываясь вперед, что не почувствовал, как я подошел. Моя рука легла ему на плечо.

— Убит.

Медведь застыл, как громом пораженный. Остальные четверо резко обернулись. Но было поздно, моя вторая рука уже коснулась спины бойца рядом с ним. А затем, используя его как точку опоры, я развернулся и легким касанием «убил» еще двоих.

Остался один Матвеев. Сержант стоял, развернувшись ко мне, в его глазах в полумраке плескался ужас и восхищение. Я не стал его трогать, просто протянул руку и щелкнул выключателем на стене. Казарму залил тусклый, желтый свет.

Картина была апокалиптической. По всему помещению, на койках, под койками, на полу, в самых невероятных позах лежали «трупы» двадцати девяти бойцов. И посреди этого побоища стояли мы двое. Я, спокойный, даже не запыхавшийся, опирающийся на свою трость. И он, сержант Матвеев, последний выживший, который смотрел на меня так, словно увидел призрака.

Я обвел взглядом поле боя.

— Вот так, сержант, — тихо сказал я. — Вот так и умирают в бою, глупо, бесславно и очень быстро. А теперь поднимайте своих мертвецов. У нас будет разбор полетов.