Глава 8

Возвращение было тихим. Не торжественным молчанием победителей, а тяжелой, давящей тишиной людей, заглянувших в глаза смерти и заплативших за право дышать кровью товарища. Старый, раздолбанный грузовик трясся на ухабах, и с каждым толчком глухо перекатывался в кузове единственный, наспех сколоченный гроб. Один гроб, тридцать выживших. Цена победы, которая на вкус была как смесь пороховой гари, крови и горечи.

Мои бойцы сидели, привалившись к бортам, оружие лежало на коленях. Они не смотрели друг на друга, на их лицах, покрытых грязью и копотью, застыла маска опустошенной усталости. Они уже отошли от боя, адреналин выгорел, оставив после себя звенящую пустоту и ноющую боль в мышцах.

— Командир, анализ психоэмоционального состояния личного состава показывает острую фазу посттравматического стресса, — тревожно доложила Алиса в моей голове. Ее анимированная мордочка в углу интерфейса была в каске с красным крестом. — Уровень кортизола превышает норму на триста процентов. Рекомендую провести сеанс психологической разгрузки и обеспечить личный состав двойной порцией горячей пищи и восьмичасовым сном.

«Принято, доктор», — мысленно ответил я, чувствуя, как сводит затекшие мышцы. Мое фальшивое «ранение», глубокая царапина на предплечье, которую я сам себе нанес ножом, чтобы легенда выглядела правдоподобнее, неприятно саднила под повязкой.

Грузовик, чихнув в последний раз, въехал на территорию батальона и с визгом тормозов замер посреди плаца. Утреннее солнце, бледное и холодное, выхватило нас из полумрака кузова. Картина, должно быть, была впечатляющей. Тридцать грязных, оборванных, пахнущих смертью призраков, вываливающихся из кузова на чистый, подметенный плац. На нас смотрели из окон казарм, из дверей штаба. Смотрели с любопытством, с недоумением, с плохо скрытым злорадством. Никто не верил, что мы вернемся. А мы вернулись.

Дверь штаба с грохотом распахнулась, словно ее выбили ногой, и на крыльцо вылетел капитан Орлов. Он был в идеально отглаженном мундире, от его начищенных сапог, казалось, можно было прикуривать. Но его холеное лицо было перекошено яростью. Он явно не спал, ожидая донесения о нашей героической гибели, а вместо этого получил известие о триумфальном, мать его, возвращении.

— Строганов! — его крик был похож на визг пилы по металлу. — Какого дьявола⁈

Я медленно, опираясь на трость, подошел к нему. Мои бойцы, не сговариваясь, выстроились за моей спиной. Неровной, измученной, но монолитной стеной.

— Господин капитан, — мой голос был ровным и пустым. — Третий взвод вернулся с боевого задания.

— Вернулся⁈ — взвизгнул он, его глаза безумно забегали. — Вы… — он осекся, поняв, что чуть не сболтнул лишнего. — У вас потери! Я вижу! Вы угробили людей, поручик!

Он ткнул пальцем в сторону гроба, который мои бойцы как раз осторожно выгружали из кузова.

— Вы! Простолюдин с палкой! Из-за вашего самоуправства погиб солдат Империи! Я отдам вас под трибунал! Я сгною вас на каторге!

Он орал, брызгая слюной, упиваясь собственной властью. Он пытался задавить меня, унизить перед строем, сломать, но он опоздал. Я уже прошел свою точку невозврата там, в ущелье, под пулями. Его истерика вызывала во мне лишь холодное, аналитическое любопытство.

— Разведданные оказались неверными, господин капитан, — так же спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вместо банды из пяти-шести дезертиров мы столкнулись с хорошо вооруженным и подготовленным отрядом наемников численностью не менее двадцати человек. Они устроили профессиональную засаду в тактически невыгодном для нас месте.

— Врешь! — заорал он. — Ты просто трус и бездарь! Не смог справиться с оборванцами и теперь ищешь оправдания!

— Я действовал согласно обстановке, — мой голос стал еще холоднее, превращаясь в лед. — И, в отличие от вас, я был там. Я принял бой, выполнил задачу и вывел людей. Потери, к сожалению, неизбежны, когда командира роты больше заботит блеск собственных сапог, чем жизни его солдат.

Это был удар под дых, прямое, неприкрытое оскорбление. Орлов побледнел, потом побагровел. Его рука дернулась к эфесу парадной сабли.

— Да я тебя…

Но он не успел, Матвеев, стоявший за моей спиной, сделал полшага вперед. Всего полшага. Он ничего не сказал, просто встал рядом со мной, огромный, мрачный, как скала. И за ним, как один, шагнул весь взвод. Они окружили меня плотным, молчаливым кольцом. Тридцать грязных, уставших, но готовых убивать прямо здесь и сейчас мужиков. Они смотрели на Орлова без страха, с тихой, ледяной ненавистью.

Капитан осекся. Он мог отдать меня под трибунал. Но он не мог отдать приказ стрелять в целый взвод, который только что вернулся с победой. Он понял, что потерял контроль, его оружие, власть и происхождение, оказалось бесполезным против этого молчаливого, звериного единства.

— Что здесь происходит?

Голос полковника Арсеньева не был громким, но он мгновенно разрезал напряженную тишину. Командир батальона стоял на крыльце штаба, он появился бесшумно, как призрак. Его лицо, как всегда, было смертельно уставшим, но в глазах горел холодный, пронзительный огонь.

— Господин полковник! — засуетился Орлов, мгновенно меняя тон. — Этот выскочка… он провалил задание, потерял человека, и еще смеет мне дерзить!

Арсеньев даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован ко мне, к моему взводу, к гробу.

— Поручик Строганов, ваш доклад.

— Третий взвод попал в засаду, господин полковник, — четко, по-военному доложил я. — Вступил в бой с превосходящими силами противника. Враг уничтожен, наши потери: один убитый, пятеро раненых. Задача выполнена, подробный рапорт будет готов через час.

Арсеньев молча слушал. Затем перевел взгляд на Орлова.

— Капитан, вы докладывали мне о «мелкой банде дезертиров».

— Так точно… Видимо, разведка ошиблась… — пролепетал Орлов, начиная понимать, что лед под его ногами трещит.

— Разведка не ошиблась, капитан, — голос Арсеньева стал жестким, как сталь. — Ошиблись вы, когда решили, что можете безнаказанно отправлять людей на смерть ради сведения личных счетов.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Это был официальный бланк с печатью.

— Полчаса назад я получил шифрограмму со сборного пункта жандармерии, — сказал он, и его голос загремел над плацем. — Я зачитаю. «Командиру инженерно-штурмового батальона. Выражаю благодарность командиру третьего взвода поручику Строганову и вверенному ему личному составу за проявленное мужество и высочайший профессионализм при ликвидации особо опасной группы контрабандистов в секторе Гамма-три. Благодаря смелым и решительным действиям поручика Строганова была пресечена деятельность преступной сети, терроризировавшей регион. Взвод поручика Строганова представлен к правительственным наградам. Лично вам, господин полковник, объявляю благодарность за подготовку таких офицеров. Майор Корпуса Жандармов Бельский».

На плацу воцарилась гробовая тишина. Было слышно только, как ветер треплет флаг на флагштоке. Лицо Орлова превратилось в белую, безжизненную маску. Это был полный, сокрушительный, публичный разгром.

Арсеньев аккуратно сложил бумагу и убрал ее в карман.

— Капитан Орлов, — его голос был тихим, но от этого еще более страшным. — Ко мне в кабинет. Немедленно.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, ушел в штаб. Орлов, спотыкаясь, как пьяный, поплелся за ним.

Я остался стоять посреди плаца. Вокруг меня стояли мои люди, сегодня они родились заново. И я родился вместе с ними, как их командир.

Мы вернулись в казарму, не строем, а разрозненной, шаркающей толпой. Тишина, повисшая на плацу после ухода полковника, последовала за нами, заполнив помещение, как густой, удушливый дым. Она была тяжелее, чем грохот боя. В ней смешалось все: опустошение от потери, горький триумф от публичной победы над Орловым и глухое, звенящее недоумение. Мир перевернулся, и никто не знал, как теперь жить в этом новом, перевернутом мире.

Бойцы молча разошлись по своим койкам. Движения были медленными, автоматическими. Они снимали с себя броню, ставшую за сутки второй кожей, отстегивали подсумки, ставили карабины в пирамиду. Никто не разговаривал, каждый был погружен в свои мысли, переваривая то, что случилось. Смерть рядового Кузнецова, парня, который еще вчера травил анекдоты, висела в воздухе невидимым саваном. Я сел на свою койку, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от напряжения. Адреналин отступил, оставив после себя свинцовую усталость и тупую боль в фальшивой ране.

— Командир, вы потеряли около ста миллилитров крови, — заботливо доложила Алиса. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса теперь была в образе медсестры с крошечным шприцем. — Уровень истощения энергетических резервов семьдесят два процента. Рекомендую немедленно принять пищу с высоким содержанием углеводов и белков. И поспать, вы похожи на выжатый лимон, который потом еще и переехали паровым катком.

«Спасибо за комплимент, ушастая», — мысленно огрызнулся я, но понимал, что она права.

Я обвел взглядом казарму. Они смотрели на меня украдкой, как на какое-то непонятное, опасное, но при этом единственное спасительное явление. Я был их командиром. Тот, кто вывел их из ада и публично растоптал их главного мучителя. Но я все еще был для них чужим. Загадкой.

И тут мой взгляд зацепился за одну фигуру. В самом дальнем, темном углу, сгорбившись на своей койке, сидел рядовой Синицын. Тот самый веснушчатый парень, которому я спас ногу. Он сидел спиной ко всем, его плечи мелко подрагивали. Он не плакал, он просто смотрел на то, что держал в руках.

Это был его личный коммуникатор. Дешевая, гражданская модель, которую ему, видимо, разрешили оставить. После падения в ущелье аппарат не включался. Корпус из бакелита треснул, но экран, к счастью, был цел. Он держал в руках не просто сломанный прибор. Он держал в руках свою единственную оборванную ниточку, связывавшую его с домом, с прошлой, нормальной жизнью. Он снова и снова пытался нажать на кнопку включения, но мертвый аппарат не отвечал. И в этом безнадежном, повторяющемся движении было столько отчаяния, что у меня неприятно засосало под ложечкой.

Я молча поднялся. Скрип моей койки заставил несколько голов повернуться в мою сторону. Я проигнорировал их взгляды. Медленно, опираясь на трость, я пошел через всю казарму к его углу. Мои шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Все разговоры стихли. Все смотрели мне в спину, гадая, что я собираюсь делать. Устроить разнос за порчу казенного имущества? Прочитать лекцию о стойкости?

Синицын так погрузился в свое горе, что не заметил, как я подошел и встал за его спиной. Он вздрогнул, только когда моя тень упала на него. Он испуганно обернулся, его глаза были красными и опухшими. Увидев меня, он вскочил, пытаясь вытянуться по стойке «смирно», и чуть не упал, забыв про раненую ногу. Коммуникатор со стуком упал на пол.

— Вольно, боец, — мой голос прозвучал тише, чем обычно.

Он замер, глядя на меня со смесью страха и благоговения.

— Дай сюда, — сказал я, кивнув на аппарат.

Он не понял.

— Что, ваше… господин поручик?

— То, что ты сломал. Давай сюда.

Он неуверенно нагнулся, его лицо скривилось от боли в ноге, и поднял с пола свой коммуникатор. С сомнением, словно боясь, что я сейчас выкину его в окно, он протянул его мне на дрожащей ладони. Я молча взял аппарат. На вид — ничего смертельного. Скорее всего, от удара отошел какой-нибудь контакт.

Я не стал ничего говорить. Просто развернулся, подошел к пустому столу в центре казармы, сел на табурет и положил перед собой аппарат. В казарме стояла мертвая тишина. Все тридцать пар глаз были прикованы ко мне.

— Алиса, диагностика, — мысленно приказал я.

— Удар пришелся на боковую грань. Сместился разъем питания аккумулятора, почти выскочив из паза. Оборван один контакт на шлейфе питания экрана. Элементарная поломка, но требует тонкой работы. Для местных «мастеров», это смертный приговор, — ее голос был деловит, как у хирурга над операционным столом.

«Значит, покажем класс».

Я расстегнул на поясе небольшой кожаный подсумок, который всегда носил с собой, и выложил на стол его содержимое. Это был мой личный инженерный набор, собранный по тому же принципу, как там, в прошлой жизни. Набор точных отверток, пинцеты, маленькие пассатижи, лупа с подсветкой и несколько катушек с тончайшей проволокой. Для солдат, привыкших к кувалде и зубилу, этот набор выглядел как инструменты ювелира.

Солдаты, наблюдавшие за мной, затаили дыхание. Они не понимали, что видят, но чувствовали, что сейчас будет происходить что-то необычное.

И я начал работать. Мои руки с помощью Консоли двигались с уверенной точностью. Я подцепил крошечным лезвием защелки на корпусе, и он со щелчком открылся, обнажив внутренности.

— Видишь? — я повернул аппарат так, чтобы Синицын, подошедший ближе, мог видеть. — Вот разъем аккумулятора. Он почти выскочил от удара.

Я аккуратно, кончиком пинцета, поставил разъем на место до характерного щелчка. Затем, надев на голову лупу, склонился над платой.

— А вот и вторая проблема. Видишь, тоненькая дорожка, как волосок? Оборвалась.

Я взял в руки инструмент, похожий на авторучку, мой портативный паяльник. Нажал на кнопку, и его тончайшее жало мгновенно раскалилось. Капля олова, и оборванный контакт был восстановлен. Все это я делал не спеша, с комментариями, превращая ремонт в наглядный урок. Это была демонстрация не силы и власти. Демонстрация совершенно иного вида могущества знаний и умений. И мое оружие не только карабин, но и интеллект.

Пятнадцать минут, ровно столько мне понадобилось. Когда я закончил, то аккуратно собрал корпус, защелкнув все крепления. Трещина на боку осталась, но я ее укрепил изнутри. Я поднял аппарат, и в полной тишине нажал на кнопку включения.

Экран на мгновение моргнул, а затем на нем вспыхнула заставка. А следом появилась фотография. Молодая, улыбающаяся девушка с двумя русыми косичками и маленький мальчик, обнимающий ее за шею. Жена и сын Синицына.

Я встал, подошел к застывшему, как соляной столб, рядовому и молча вложил работающий коммуникатор ему в руку.

Он смотрел то на экран, то на меня. Его губы дрожали. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, похожий на всхлип, звук.

— Спасибо… — наконец прошептал он, и по его грязной щеке скатилась слеза.

Я ничего не ответил. Просто положил ему руку на плечо, слегка сжал и пошел к своей койке.

Я вернулся в казарму, и меня встретила тишина. Но это была уже не та тяжелая, давящая тишина скорби, что висела в воздухе утром. Это была тишина работающего механизма. Бойцы, разбившись на группы, молча, но сосредоточенно, занимались снаряжением. Кто-то латал пробитую пулей флягу, кто-то подгонял ремни на бронежилете. Они были вместе, но каждый был один на один со своими призраками.

Мой маленький спектакль с починкой коммуникатора не прошел даром. Я чувствовал это по тому, как изменились их взгляды. Теперь, когда я проходил мимо, они не просто смотрели с уважением или страхом. В их глазах появилось что-то новое — ожидание. Они ждали от меня следующего чуда, следующего решения, которое сделает их жизнь хоть немного лучше, хоть немного безопаснее. Я стал для них не просто командиром, а ходячим решением проблем. И это было одновременно и лестно, и чертовски обременительно.

Проблемы не заставили себя ждать. Дверь скрипнула, и в казарму, тяжело ступая, вошел сержант Матвеев. Он только что вернулся из лазарета, где навещал раненых. Его гранитное лицо было еще мрачнее обычного. Он прошел мимо бойцов, которые провожали его молчаливыми, сочувствующими взглядами, и направился прямо ко мне.

— Господин поручик, — его голос был хриплым и глухим, как удар по мешку с песком. — У ребят беда с обувкой. После марша по лесу и боя у половины сапоги каши просят, подошвы отваливаются. У Ворона вообще один сапог развалился, когда его тащили. В таком на боевые не пойдешь. Ноги в кровь сотрут до костей еще на подходе.

Он говорил, глядя не на меня, а куда-то мне за плечо, словно ему было стыдно просить. Ветеран, прошедший огонь и воду, вынужден выпрашивать для своих людей элементарные вещи.

— Понял, сержант, — кивнул я. — Проблема ясна. Решение?

— Решение одно, на склад к интенданту, к лейтенанту Галкину. У него должны быть новые. Я сейчас схожу, попробую выбить.

В его голосе было столько безнадеги, что я понял: он не верит в успех этого предприятия. Но долг есть долг, он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из казармы.

— Командир, анализ личности лейтенанта Галкина, интенданта батальона, — тут же встряла Алиса. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса была в очках с толстыми линзами и с бухгалтерскими нарукавниками. — Лучший друг капитана Орлова. Мелкий дворянчик из обедневшего рода. Жадный, трусливый, мстительный. Вероятность того, что он добровольно выдаст новое снаряжение для вашего взвода, составляет ноль целых, ноль десятых процента. Он скорее удавится.

«Спасибо, я примерно так и думал», — мысленно ответил я и поднялся с койки. — «Пойдем, посмотрим на это представление».

Я вышел из казармы как раз в тот момент, когда Матвеев подходил к приземистому кирпичному зданию склада. Я не пошел за ним. Остановился в тени соседнего строения, откуда мне было все прекрасно видно и слышно. Дверь склада была открыта, на пороге, щурясь на бледное солнце, стоял сам лейтенант Галкин. Это был рыхлый, пузатый мужчина с сальным, лоснящимся лицом и маленькими, поросячьими глазками. Он лениво ковырялся в зубах щепкой, всем своим видом излучая самодовольство и скуку.

— Чего тебе, сержант? — протянул он, увидев Матвеева. Его голос был таким же жирным, как и он сам.

— Господин лейтенант, разрешите обратиться, — начал Матвеев, вытянувшись по струнке. — У бойцов третьего взвода после боевого выхода пришло в негодность обмундирование. Сапоги. Прошу выдать со склада новые, по норме довольствия.

Галкин лениво выплюнул щепку. Он смерил Матвеева презрительным взглядом с головы до ног.

— Сапоги? — переспросил он с издевательской интонацией. — Для третьего взвода? Для этого сброда?

Он расхохотался, жирный, неприятный смех запрыгал у него в горле.

— Сержант, ты в своем уме? Новые сапоги для этих оборванцев? Да они их через неделю пропьют или потеряют. Пусть лапти плетут, им в самый раз будет. Нету для вас сапог, и не будет. Проваливай, пока я на тебя рапорт за домогательство не написал.

Лицо Матвеева окаменело, я видел, как напряглись желваки на его скулах, как сжались в кулаки его огромные, мозолистые руки. Он молча, с ненавистью смотрел на жирного интенданта. Еще секунда, и он бы сорвался, размазав эту свинью по стене, и плевать на трибунал.

И в этот момент я вышел из тени. Я шел не спеша, мерно отстукивая тростью по утоптанной земле. Я не смотрел на них. Я смотрел на небо, на проплывающие облака, словно просто вышел прогуляться.

— Какие-то проблемы, сержант? — спросил я, поравнявшись с ними. Мой голос был спокойным и вежливым.

Матвеев вздрогнул, но ничего не ответил, лишь мрачно качнул головой. Галкин же, увидев меня, скривился, как от зубной боли.

— А, поручик Строганов, — протянул он с ядом в голосе. — Герой дня, решили лично проконтролировать, как ваши голодранцы попрошайничают? Я уже сказал вашему сержанту: сапог нет. Склад пуст.

Он развел руками, изображая вселенскую скорбь.

— Странно, — сказал я, останавливаясь прямо перед ним. Я был выше его на голову, и мне пришлось чуть опустить взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза. — Очень странно. Потому что, по моим данным, на вашем складе прямо сейчас находится не менее пятидесяти пар новых яловых сапог, три ящика американской тушенки, десять пар офицерских хромовых сапог и два ящика французского коньяка, которые не числятся ни в одной ведомости.

Тишина. Галкин замер, его жирное лицо начало медленно менять цвет, от багрового к мертвенно-бледному. Поросячьи глазки забегали. Даже Матвеев, стоявший рядом, удивленно хмыкнул и посмотрел на меня с новым интересом.

— Откуда… что за чушь… — пролепетал Галкин.

— Это не чушь, лейтенант, — мой голос стал тихим и ледяным. — Это выписка из вашей личной «черной» бухгалтерии. Той самой, по которой вы уже полгода толкаете казенное имущество налево, местному купчишке Захарову. Кстати, он вам еще за те два ящика коньяка не заплатил. Нехорошо…

Я смотрел на Галкина, и на моем лице не было ни злости, ни угрозы. Только холодное, отстраненное любопытство патологоанатома, изучающего интересный экземпляр.

— Если честно, мне это всё откровенно надоело. Я не буду кричать, лейтенант, — продолжил я все тем же тихим, вкрадчивым голосом. — Я не буду писать рапорт вашему другу, капитану Орлову. Я напишу рапорт лично полковнику Арсеньеву. О хищениях в особо крупных размерах. С подробным списком того, что, кому и за сколько вы продали за последний месяц. С номерами накладных, датами и фамилиями. Думаю, полковнику будет очень интересно. А военному прокурору еще интереснее. Это не просто трибунал, лейтенант. Это каторга. Лет на двадцать.

Его трясло. Крупная, мелкая дрожь сотрясала все его жирное тело. Капли пота, крупные, как горох, выступили у него на лбу и потекли по вискам. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог выдавить ни звука.

— Так вот, лейтенант, — я сделал шаг вперед, и он инстинктивно попятился, уперевшись спиной в дверной косяк. — У тебя есть выбор. Либо через час у моих бойцов будут новые сапоги, а также новое белье, портянки и шинели по сезону. Либо через час мой рапорт будет лежать на столе у полковника.

Он смотрел на меня затравленным, загнанным в угол зверем. Он понял, что это не блеф. Он не знал, откуда у меня эта информация, и это пугало его еще больше. В его глазах я был не просто поручиком-выскочкой. Я был дьяволом, который знает все его грязные секреты. В это время Алиса, в образе офицера Тайной Канцелярии и тёмных очках, потрошила небольшой шкаф, появившийся возле неё. Из каждой виртуальной книги вываливались виртуальные купюры. Из последней так вообще полетела мелочь, при этом ушастая злобно смеялась адским голосом. Тоже мне, тролль-переросток.

— Будет… — наконец выдавил он из себя, его голос был похож на скрип несмазанной телеги. — Все будет, господин поручик… Сию минуту…

— Вот и отлично, — я отступил от него, давая ему возможность дышать. — Сержант, проконтролируйте, чтобы лейтенант ничего не перепутал. И прихватите заодно пару ящиков той самой американской тушенки. Думаю, моим бойцам после похода не помешает усиленное питание. Надеюсь, лейтенант, мы больше не вернёмся к этому разговору, а всё вещевое, и не только, довольствие, положенное нормативами, будет выдаваться сразу.

Я развернулся и, не удостоив Галкина больше ни единым взглядом, пошел обратно в казарму. За спиной я слышал, как Матвеев отдает команды своим басом, и суетливую, испуганную скороговорку интенданта.

Через полчаса в казарму начали таскать трофеи. Новые, скрипящие яловые сапоги, тюки с чистым бельем. А под конец два тяжелых ящика с заветными банками американской тушенки. Взвод гудел, как улей в медосбор. Это была не просто победа. Это был пир.

Ночью, когда я, измотанный до предела, вернулся в свою офицерскую каморку после написания рапорта и разбора полетов, меня ждал сюрприз. На моей койке, на грубом солдатском одеяле, стояла граненая кружка с дымящимся, ароматным чаем. А рядом, на чистой тряпице, лежал толстый ломоть черного хлеба, а на нем два прозрачных, как слеза, куска сала с мясной прожилкой.

Я замер, в казарме было тихо, все спали. Никто ничего не сказал, никто не признался. Это был не просто ужин. Знак высшего солдатского признания. Меня приняли, я стал своим.

Сел на койку, взял в руки еще теплую кружку. Аромат простого, крепкого чая ударил в нос, прогоняя усталость. Анимированная фигурка в углу интерфейса задумчиво жевала виртуальный кусок сала. Я усмехнулся, откусывая кусок хлеба с салом. Вкус был божественным.