Глава 12

Пацаны стояли кто как. Очкарик сразу сел на край стола и уткнулся в телефон, делая вид, будто занят важным делом, хотя на самом деле просто прятался в экран. Дрищ стоял, засунув руки в карманы, и скалился в пустоту, словно заранее готовил для меня ответ: «Да пошёл ты». Рыжий смотрел в окно, и уши у него были красные, как раскалённая кочерга. Толстый, самый здоровый на вид, дышал тяжело.

Я не спешил. После такой делёжки полезно дать людям пару секунд повариться в собственном соку. По лицам всё читалось без суфлёра. Этих четверых уже не пугало слово «мусор». Если сейчас давить в лоб на их гордыню, то выйдет пустая трата времени. Тут нужен был другой крючок.

Я окинул их взглядом и сказал:

— Ну что, знакомиться будем?

Очкарик даже головы не поднял от телефона. Дрищ только хмыкнул. Рыжий у окна обернулся через плечо.

— А в-вам з-зачем? — сказал очкарик, сильно заикаясь.

Он помолчал, видя, что я не отвечаю, и потом процедил:

— До-до-до…

— Добрыня его зовут, — буркнул рыжий. — А я — Мирон.

Толстый представился следом и выдал:

— Елисей.

— Ярополк, — представился дрищ.

Я медленно оглядел всех четверых. Внутри мелькнуло, что звучит это всё как заседание древнерусского совета перед походом на печенегов. Вслух я мысль разворачивать не стал. У пацанов и так день выдался богатый на бесплатные оскорбления. Но пошутить всё-таки пошутил:

— Отлично, — сказал я. — Мирон, Елисей, Ярополк, Добрыня. Состав, конечно, такой, что сейчас кто-нибудь с иконой войдёт и начнёт благословлять на битву. Только проблема у вас проще. Вы сейчас не команда и даже не запас. Вы то, что осталось после выбора. Согласны, что вы в коллективе — самое дно?

Я специально не подбирал выражений, а говорил как есть, в довольно грубой форме. Может, хоть у одного из этого квартета внутри шевельнётся гордыня?

Добрыня наконец оторвался от телефона, посмотрел на меня ровно секунду и снова опустил глаза.

— Да и пофиг.

Сказал он это с пренебрежением, прячась под привычной подростковой маской «меня вообще ничего не трогает». Только палец по экрану после этих слов не двинулся. Замер. Мелочь, а полезная.

Елисей скривился.

— Чего вы от нас хотите? Чтобы мы сейчас прониклись и побежали спасать вашу жо… — он осёкся, но мысль была понятна.

— У меня к вам пока только одно желание, — ответил я. — Понять, вы уже окончательно сдохли внутри или там ещё кто-то шевелится.

— Ой, началось, — бросил Мирон и отвернулся обратно к окну.

Ровно то, что и нужно было подтвердить, сейчас лезло наружу. В лоб эти пацаны не пойдут. На «давайте докажем» сейчас только фыркнут. Значит, открываем другую дверь.

Я как будто между делом сказал:

— Ну да. Особенно Ярополку всё это безразлично. Там симпатичная барышня из девчачьего крыла сегодня очень точно вас всех оценила.

Ярополк аж взвился после этих слов. Добрыня оторвался от телефона. Елисей перевёл взгляд с меня на Ярополка и обратно. Мирон медленно обернулся от окна.

— Какая ещё барышня? — спросил Ярополк. — Вы про Настю⁈

Я посмотрел на него. Да умница же — как старательно он проглотил мою приманку. Даже похвалить захотелось.

— Она самая, — сказал я. — Да и остальные девчонки, которым вы все очень хотите казаться бодрыми, опасными и стоящими внимания.

Добрыня коротко хохотнул. Но Ярополку было не до смеха.

— А чё она сказала…

— Тюфяки, слабаки, додики, не то что Леон и Глеб и другие нормальные пацаны. Ещё продолжать эпитеты? Там ведь не одна Настя говорила.

После этих слов Добрыня убрал телефон в карман. Мирон отвёл глаза, будто ему резко стало занятно изучать угол комнаты. Ярополк стоял неподвижно, только желваки у него пошли ходуном. Видимо, у всех троих был интерес к девчонкам, что в их возрасте было максимально предсказуемо.

Елисей, видимо единственный не имевший интереса среди женского пола, первым попытался отыграться грубостью:

— Да пошли они, эти чики.

Я пожал плечом.

— Так и пойдут — к тем, кого они считают нормальными пацанами. А через неделю придут смотреть, как вас снова раскатывают эти же нормальные пацаны. И тогда они пойдут мимо уже окончательно.

Теперь уже все четверо застыли, как истуканы. Сейчас им в голову вошла конкретная картинка. Полигон. Их выносят. Нормальные пацаны ржут. Девчонки смотрят. И они вчетвером стоят внутри этого позора, уже второй раз за одну неделю записанные в графу «с этими всё ясно».

Мирон хмуро спросил:

— Вы это сейчас серьёзно говорите или просто давите?

— А ты как сам думаешь? — спросил я.

— Я думаю, вы сейчас специально нас бесите.

— Молодец. Мы начали знакомство с твоих умственных способностей. Уже шаг вперёд.

Елисей усмехнулся злее, чем хотел.

— Смешно. Прям умерли со смеха.

— Пока нет, — хмыкнул я. — Хотя у вас у всех вид такой, будто вас уже отпели. В общем, если хотите ещё раз красиво обделаться — ваше право. Мне всё равно.

Я развернулся к двери, как будто разговор на этом для меня действительно закончился.

— Аривидерчи.

Сделал пару шагов. За спиной зашевелились. Молчание длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы им стало ясно: я правда могу уйти. Просто уйти и оставить их с этим новым ощущением будущего позора.

— Подождите, — бросил Мирон.

Я остановился, обернулся не сразу.

Елисей уже смотрел прямо, я это чувствовал.

— Вы чё, реально можете помочь?

Добрыня напряжённо хмыкнул.

— В смысле, чтобы совсем не про-про-просрать?

Я обернулся, складывая руки на груди.

— Вечером ко мне. Все четверо. Без опозданий.

— Зачем? — спросил Мирон.

— Чтобы через неделю у вас был хотя бы шанс не выглядеть тем, чем вас сегодня объявили.

— А если не придём? — спросил Елисей.

— Тогда я сам при всех запишу вас туда, куда вас сегодня и так записали, — жёстко ответил я. — И на этом история закончится. Для меня точно.

Елисей усмехнулся, Мирон потёр ладонью шею.

— Офигенно вы мотивируете.

— Я вас не мотивирую, — заверил я. — Я вам сообщаю расклад.

Добрыня хотел вставить что-то ещё, видно было по лицу, только Ярополк его опередил:

— Ладно. Допустим. Мы придём. И что дальше?

— Узнаете, — подмигнул я.

Я снова двинулся к двери. На этот раз меня уже не останавливали. Пацаны стояли там, где остались. Телефон у Добрыни исчез. Ухмылка у Елисея сдулась. Мирон больше не смотрел в окно. Ярополк стоял, стискивая кулаки.

Я вышел первым и прикрыл за собой дверь. Пусть постоят. Пусть переварят. Вера мне от них сейчас не требовалась. Энтузиазм — тем более. Мне нужно было только одно: чтобы вечером они пришли. Злые, уязвлённые и недоверчивые.

Исправлять их, лечить, искать подход к каждой тонкой душевной организации я сейчас не собирался. На это у меня ни времени, ни особого желания пока не было. Мне нужен был результат. Очень конкретный. Мне нужен был Леон. Всё остальное крутилось уже вокруг этого. Характеры, раны, детские привычки, семейные перекосы — хорошая тема для толстых папок и длинных разговоров с понимающим лицом. У меня задача была проще и грязнее: дожать нужного человека в нужную точку.

Потому я и пошёл на спор. Если выигрываю — желание моё. Значит, желание должно вести к подписи. Вот так, прямолинейно. Проигравший Леон подписывает всё, что требуется, и вопрос закрыт. Грубо? Грубо. Зато понятно. Потом уже можно будет разбираться, где там у кого сложный внутренний мир и что он чувствует по поводу несправедливости жизни. Когда на столе лежит результат, лирика переживается легче.

Правда, проблема была. В том, что я полез в игру, толком не зная поля. Что такое пейнтбол, я знал крайне смутно. Шарики, краска, войнушки… В моё время эта игра особой популярностью не пользовалась, по крайней мере в моём окружении. Людям в то время большей частью жрать было нечего, а шарик для пейнтбола стоил как палка колбасы. Поэтому выбор между колбасой и пейнтболом был очевидный. И все эти западные ноу-хау прошли как-то мимо меня.

И это мне не нравилось. Очень. Я терпеть не мог лезть в схему, не понимая всех рычагов. Но сдавать назад я не собирался. Тут я придерживался принципа казахов, у которых нет слова «назад», есть только «разворачиваемся и алға».

Потому теперь либо вытягивать, либо никак.

Я как раз прикидывал, сколько в этих «отбракованных» реального толка, когда в коридоре послышались быстрые шаги. Я поднял голову.

В проходе появилась Елена Сергеевна. Шла она быстро, уже на взводе, с папкой под мышкой. Шла она явно ко мне и, остановившись в двух шагах от меня, взяла с места в карьер:

— Вот так, значит, вы собираетесь приводить в порядок красную группу⁈ Вы сейчас подвергли детей жёсткому психологическому воздействию. У них и так нестабильная эмоциональная среда… Я всё видела по камерам! Вы только что усилили внутреннюю конкуренцию, тревожность, чувство отвержения и запустили травматическую динамику. Потом это всё придётся долго прорабатывать.

Сказано было уверенно. Я дослушал до паузы и только тогда ответил:

— Методика такая. А подслушивать и подсматривать, Леночка, очень нехорошо.

Она вылупила на меня глаза, часто заморгала.

— Я вам никакая не Леночка, — отрезала она.

— Ой, простите, — сказал я с самым вежливым видом, на какой был способен в данный момент. — Я вам, надеюсь, психологическую травму не нанёс?

Щёки у синеглазки пошли пятнами, взгляд стал колючим, а папка под мышкой чуть не хрустнула от того, как сильно она её стиснула.

— Методика? Это вы так называете? — спросила она. — Вы вообще понимаете, что делаете?

Я пожал плечами.

— Да. Они хотя бы впервые начали вслух показывать, кто у них кто. Если мне память не изменяет, вы были в числе тех, кто эту методику согласовал на совете.

Я ей ещё и подмигнул. Чисто для укрепления деловых отношений.

Елена Сергеевна смотрела на меня так, будто всерьёз прикидывала, можно ли убить меня одним взглядом. Ещё секунду назад Леночка шла читать мне профессиональную лекцию, теперь её заметно качнуло в сторону личного раздражения. Это было даже приятно. Даже в таком теле эмоции у женщин я всё ещё вызываю.

— Вы сейчас пытаетесь выкрутиться? — сухо спросила она.

— Нет, — ответил я. — Я сейчас пытаюсь вспомнить, кто именно одобрял бумагу, по которой мне дали право работать с этой группой. Очень смутно, но среди фамилий будто бы мелькала ваша.

Она уже открыла рот, чтобы продолжить, потом вдруг сменила заход. Хороший признак. Значит, первая атака не сработала, и синеглазка полезла в административную артиллерию.

— Я очень надеюсь, — сказала она так же сухо, — что вы не забудете Битрикс заполнить.

— Что именно?

Она уставилась на меня так, словно я только что признался, что не знаю, где у автомобиля руль.

— Карточку группы, — произнесла она отчётливо. — Отчёт по первичной диагностике. Ход вмешательства. Отдельно основания для выбранной стратегии. И отметьте риски после сегодняшнего эпизода.

Я выдержал паузу. Снаружи — вполне спокойную. Но внутри — уже с лёгким интересом к бесовскому механизму со странным названием. Звучал этот Битрикс чуть ли не из каждого утюга в этом лагере.

— Заполню, — сказал я.

— Очень надеюсь, — повторила Леночка с таким видом, будто лично сядет ночью в засаду у этого самого Битрикса и будет ловить меня с поличным при попытке жить без отчётности.

— Что-нибудь ещё? Или на сегодня сеанс заботы о моей методической судьбе закончен?

— Не переживайте, Роман Михайлович, — сказала синеглазка. — Если вы продолжите в том же духе, ничего у вас не закончится.

— Обнадёжили.

Она развернулась резко, на каблуке, скрипнув о пол, и пошла дальше. Но всё-таки не удержалась и бросила через плечо:

— И советую вам внимательнее относиться к последствиям того, что вы делаете.

— А вы советуете или угрожаете? — спросил я.

Она остановилась на полшага, но оборачиваться не стала.

— Пока советую.

— Тогда спасибо. Люблю, когда обо мне так заботятся.

После этого Леночка всё-таки ушла.

Я остался один и постоял посреди коридора пару секунд, смотря в пустой проём.

Битрикс, блин. Слово было мерзкое. Техническое. Канцелярское даже. В нём не было ничего человеческого. Понапридумывали же херомантии.

Я сунул руки в карманы и медленно пошёл дальше.

Карточка группы. Отчёт по диагностике. Ход вмешательства. Основания для стратегии. Риски после эпизода. Замечательно, конечно, но ещё бы запомнить. Я подходил к лестнице, когда увидел Таню — она шла мимо с папкой, кружкой и сосредоточенным выражением лица. Шла быстро, смотрела перед собой, и я сразу понял — если её сейчас не окликнуть, пролетит дальше, как электричка мимо маленькой станции.

— Танюш. На минутку.

Она обернулась сразу, только в глазах у неё мелькнула настороженность — обычное «так, что ещё стряслось».

— Да?

Я подошёл ближе.

— Покажи мне Битрикс.

— В смысле… что показать?

— Ну Битрикс, — сказал я с тем видом, будто вопрос вообще странный. — Мне карточку заполнить надо на пацанов.

Она посмотрела на меня уже внимательнее. Странно посмотрела. Для неё, видно, это было из разряда «показать чайник» или «объяснить, где дверь». Настолько привычная штука, что сам вопрос звучал подозрительно.

— А вы что, сами не можете этого сделать? — смущённо спросила она.

— Если бы мог, я бы вас об этом не просил.

Таня чуть подвисла, но как человек добрый и внутренне организованный, тут же сама нашла объяснение, удобное для неё самой.

— А… вы, наверное, из-за последних обновлений там разобраться не можете, — сказала она. — Ну давайте я завтра к вам загляну и покажу.

— Отчего завтра? — спросил я. — Давай прямо сейчас. И можно ты, чего мы как неродные люди, коллеги всё-таки.

Она моргнула.

— Прямо сейчас?

— Конечно.

Таня заметно смутилась. И от моей просьбы, и от тона, с которым она прозвучала. Видно было, что прежний Роман Михайлович в её картине мира так не разговаривал. Тот, скорее всего, просил мягче, мямлил, внутренне извиняясь уже за сам факт собственного существования. А я сейчас просто взял и сказал как есть.

— Ну… пойдёмте, — сказала она.

Мы пошли в кабинет. Таня шла рядом чуть настороженно, всё ещё присматривалась ко мне краем глаза, будто пыталась понять, что со мной не так. Я открыл дверь, пропустил её внутрь и кивнул на стол.

— Вот мой боевой пост. Прошу любить и жаловать.

Она подошла к компьютеру, я ткнул кнопку, монитор ожил. Таня присела в кресло, взяла мышку и почти сразу сказала:

— Так у вас же Битрикс старый, Роман Михайлович.

— Ну старый, — сказал я, пожав плечами. — Представляете, всё как из головы вылетело.

Она опять покосилась на меня. На этот раз уже с очень отчётливой мыслью, что день у Романа Михайловича сегодня пошёл какими-то особенно хитрыми зигзагами. Только вслух ничего не сказала.

— Садитесь, — наконец сказала она. — Сейчас покажу.

Таня быстро защёлкала мышкой. На экране полезли окна, вкладки, поля, строчки, какие-то задачи, комментарии, статусы, карточки, вложения. Чёрт ногу сломит…

Всё это жило своей офисной жизнью и сразу вызывало у меня стойкое желание найти того, кто это придумал, и оставить его наедине с собственным творением без еды и воды, но с обязательной ежедневной отчётностью.

— Вот здесь раздел по группам, — сказала Таня. — Сюда заходите. Вот карточка. Тут основная информация. Тут первичную диагностику пишите…

Она запнулась, снова смутившись.

— Роман Михайлович… ты прикалываешься? Или методику новую на мне тестишь?

— Да что ты, Танюш, — я отмахнулся. — Показывай, у тебя хорошо получается.

На самом деле я смотрел на экран и толком ни хрена не понимал.

— Здесь сам ход работы и комментарии по динамике, — продолжила Таня. — А вот здесь можно ставить задачи. Сюда прикрепляются файлы, если есть. Тут статус задачи видно…

— Тань, а Тань — можно вопрос? — спросил я, когда она замолчала. — Это всё ради одной карточки группы?

— Ну… да, — ответила Таня, немного виновато, будто лично придумала всё это.

— И вот это всё нужно, чтобы написать, что группа — стадо баранов и их надо хорошенько встряхнуть?

Таня не выдержала и прыснула. Сразу прикрыла рот ладонью, но поздно.

— Ну так-то… нет. Так писать нельзя.

— А как можно?

Она уже смеялась глазами, хотя очень старалась держать рабочее лицо.

— Ну… «высокий уровень внутригрупповой конкуренции», «неустойчивая иерархия», «повышенная конфликтность». Роман Михайлович, вы так шутите? — снова уточнила она.

— Я? — спросил я. — Я ещё только разминаюсь. У меня, может, душа просит простого человеческого документа, а мне показывают космический корабль из кнопок.

Таня снова еле удержалась от смеха и ткнула курсором в очередное поле.

— Вот сюда вы вносите основания для выбранной стратегии… А можно вопрос?

— Нужно.

— Это вас Елена Сергеевна надоумила меня проверить? С отчётами что-то не так?

Я понял вопрос по-своему — неужели бывший обладатель этого тела бегал за Леночкой, быстро приседая? Тогда неудивительно, почему синеглазка так злится, — я, видите ли, отбился от рук.

— Нет, — я покачал головой. — А Елена Сергеевна, смотрю, тут главный жрец этого цифрового алтаря?

Таня кашлянула в кулак, скрывая очередной смешок.

— Она просто следит, чтобы всё было в порядке.

Дальше Танюша начала показывать конкретнее.

— В задачу, кстати, надо добавить Елену Сергеевну как ответственную.

— Её? — переспросил я. — Прямо сюда?

— Да. Это просто порядок согласования, — сказала Таня.

— А директора, как понимаю, в свидетели особой важности?

— Почти, — ответила она и показала мышкой. — Наблюдателем нужно добавить Олега Дмитриевича.

— А если я сюда случайно министра обороны добавлю, система сильно удивится?

Таня засмеялась уже в открытую, тихо.

Она прокликала ещё пару окон и продолжила объяснять:

— Потом ставите срок выполнения задачи и приоритетность. И обязательно сохраняйте, а то у нас иногда слетает.

— То есть эта штука ещё и исчезнуть может? — спросил я.

Таня уже откровенно улыбалась, хотя всё ещё пыталась держаться прилично.

— Вы сегодня какой-то… другой, — наконец сказала она.

Я ничего не ответил. Танюша чуть покраснела, потом ткнула в экран.

— Здесь ещё можно прикрепить файл, если вам нужно приложить, например, план работы по группе…

Таня снова скосила на меня взгляд. В этом взгляде появилось любопытство. Она ещё раз прошлась по основным вкладкам, потом ещё раз показала, где создавать карточку, куда писать комментарии и как добавлять участников.

— Всё, — сказала она.

Танюша встала из-за стола, взяла папку, снова сунула её под мышку.

— Если что, я завтра могу зайти.

— Хорошо, — усмехнулся я. — Только без «если что». Вы уже втянуты.

Она медленно покачала головой.

— Только не пишите туда про баранов. Такую революционную методику Елена Сергеевна точно не пропустит. Правда.

— Обидно, — сказал я. — У меня это был самый точный диагностический термин за день.

Таня уже собиралась уходить, я как истинный джентльмен поднялся, чтобы проводить даму. Но, видимо, сделал это слишком резко — шею дёрнуло так, что глаза на лоб полезли. Таня заметила, как у меня скривило лицо.

— У вас шея… дайте посмотрю?

Она подошла чуть ближе, посмотрела и нахмурилась.

— Подождите.

Она сказала это быстро и вышла раньше, чем я успел спросить, куда именно она так резво сорвалась. Но через минуту Таня вернулась с маленьким тюбиком в руке.

— Вот. Намажьте.

Я взял тюбик, повертел его между пальцами и прочитал название. Ничего мне это не сказало. Тюбик как тюбик.

— И как это чудо советской фармацевтики использовать?

— Это не советской.

— Тогда прошу прощения у современной науки.

— Просто нанесите тонким слоем и хорошенечко вотрите, — сказала она.

Я подошёл к зеркалу, посмотрел на багровый след от верёвки. Блин, в таком месте, что нормально не намажешь, да ещё и измазюкаешься.

— Давайте я помогу, — вдруг предложила Таня.

Я посмотрел на неё. Сказано было спокойно, только уши у неё чуть порозовели. Не трагедия, просто она сама уже поняла, как это выглядит со стороны, и всё равно решила помочь.

— Давайте, — сказал я.

Я расстегнул рубашку, стащил её с плеч и бросил на спинку стула. Поймал себя на мысли, что в зал всё-таки надо идти обязательно, а то стыдно, блин, оголяться при даме.

Таня подошла ближе, открутила крышку, выдавила немного мази на пальцы и наклонилась ко мне. Запах у мази был аптечный, резкий и неприятный, а вот пальцы у Танюши были нежные и приятные. Она коснулась шеи очень осторожно, будто боялась сделать хуже. Начала аккуратно размазывать мазь. Двигалась бережно, только я всё равно иногда морщился, потому что кожа отвечала на каждое касание.

Стояла она теперь совсем близко. Я чувствовал запах её духов. Чуть повернулся, чтобы ей было удобнее, что её, видимо, испугало, и она уронила тюбик.

— Ой, — пискнула она и бросилась поднимать.

Нагнулась, а поскольку мазь закатилась под шкаф, встала на колени, тормознув меня, чтобы не полез с больной шеей.

— Я сама!

Она нашла мазь и уже собиралась вставать… но в этот момент дверь, которую я не запирал, открылась без стука.

На пороге стоял Федя. Он держал в руке мобильный телефон. И, судя по всему, снимал увиденное на камеру.

А Танюша стояла передо мной на коленях. Недвусмысленно так стояла — спиной к дверям. И дёрнуло же девчонку ляпнуть:

— Я сама его достану. Но если будете крутиться, я не смогу нормально закончить.

Федя понял как понял.

И увидел, что увидел.

Щёлк… камера на его мобильнике коротко вспыхнула.

Твою же мать…