Глава 13

Федя замер ровно на секунду. Этой секунды ему хватило, чтобы увидеть всё, что нужно для дальнейшей грязной внутренней радости: Таня вплотную ко мне стоит на коленях, у неё на пальцах мазь, я стою в кабинете с голым торсом, рубашка на стуле, дверь прикрыта. Картина вышла подарочная и максимально фотогеничная. Прямо набор для человека, который любит чужие двусмысленности сильнее собственной жизни.

У Феди на лице расплылась мерзкая вежливость. Очень аккуратная, липкая, да ещё и с правильным наклоном головы.

— Ой. Извините. Не буду мешать вашему… процессу.

Таня вскочила так резко, будто обожглась. Тюбик почти снова выскользнул у неё из пальцев. Она покраснела мгновенно и раздражённо бросила мазь на стол.

— Это не то, что вы подумали, Федор Константинович!

Федя склонил голову ещё на полградуса, изображая полнейшее уважение к чужим границам и полную уверенность в собственном праве всё понять максимально гадко.

— Конечно, — сказал он. — У нас тут всё строго в рамках методики.

Я молча смотрел на него. Федя мой взгляд понял безошибочно, отвёл глаза.

— Что тебе нужно? — спросил я.

— Да так, — сказал он. — Мимо проходил. Думаю, загляну, вдруг у вас уже оформлена первичная диагностика. А у вас, я вижу, более… прикладной этап.

Таня зло выдохнула.

— Федя, хватит. Удали фотографию немедленно!

Он тут же повернулся к ней с самой ядовитой своей учтивостью.

— Татьяна Михайловна, да я что. Я только рад, что коллеги так глубоко погружены в процесс. А насчёт удали… так съёмка в общественных местах не запрещена.

— Фотографию удали, — отрезал я.

— Ага, а ещё чего, — хмыкнул он.

Сказал и вышел. Деликатно прикрыв за собой дверь.

Таня стояла у стола ещё секунду, сгорая одновременно от злости и неловкости. Я видел, как она сжала пальцы, будто мысленно уже душила Федю голыми руками.

Конечно, пусть косвенно, но косяк всё-таки был за мной — если бы я не повернулся и не испугал Танюшу, то она бы так не дёрнулась и не выронила бы мазь. Нехорошо получилось, что есть, то есть.

Я тотчас двинулся вслед за Федей. Надо было заставить этого придурка удалить снимок, пока он не успел разнести его по всему лагерю вместе со своими липкими намёками.

Выскочив в коридор, я сразу увидел его спину. Федя уже заворачивал за проход, уткнувшись в экран мобильного. Судя по довольной походке, именно любовался тем самым кадром, который, по его мнению, ему сегодня особенно удался. Я прибавил шаг, потом почти перешёл на бег. Надеяться, что в нынешней своей кондиции я смогу задавить его силой, было занятием почти религиозным, но разговорами я бы точно ничего не добился. Значит, рискуем.

Я догнал его со спины, положил ладонь на плечо и резко дёрнул, разворачивая к стене. В прошлой жизни я бы вбил такого в вертикальную поверхность быстро и с полным пониманием процесса. В этой получилось только обозначить намерение. Федя был тяжелее меня килограммов на тридцать, плечистее и, судя по рукам, в зал ходил не для фотографий в зеркале. Мой рывок его скорее разозлил, чем впечатлил.

Он мгновенно развернулся, схватил меня за горло и сам впечатал в стену с такой лёгкостью, будто я действительно слишком сильно поверил в себя.

— Ты что, сука, провоцируешь? — процедил он мне прямо в лицо.

От него пахло дорогим освежителем для рта и той самой самоуверенностью, которая обычно плохо кончается для окружающих.

Я вцепился пальцами в его запястье, давая себе хотя бы пару секунд.

— Руки убрал, — сказал я хрипло. — Один раз предупреждаю.

Предупреждать тут, по правде говоря, уже было не о чем. Мне просто нужно было время, чтобы собрать в кучу организм, который ещё минуту назад мирно сидел в кабинете с намазанной шеей, а теперь вдруг решил вспомнить молодость.

— Ты что, в себя поверил, сверчок? — прошипел Федя, сильнее вдавливая меня в стену.

— Фотографию на хрен удали, — выдавил я в ответ.

Он подался ближе, почти упёрся носом в моё лицо, и с презрением прохрипел:

— Ещё раз ты у меня на пути встанешь, я тебя уничтожу, ты меня по…

Договорить он не успел.

Я со всей дури врезал носком туфли ему по голени. Вышло не изящно, зато очень по-человечески. Из его рта вырвался сдавленный хрип, хватка на горле разжалась, и я тут же пошёл дальше, пока окно возможностей не захлопнулось. Перехватил его кисть, вывернул наружу и дёрнул вниз. Захват на таком кабане смотрелся, наверное, скромнее, чем мне хотелось, зато сработал. Федя дёрнулся, потерял равновесие, и я провёл его на полшага вперёд, впечатав физиономией в подоконник.

Телефон он из руки не выпустил. Пришлось выдирать.

— Да я тебя в порошок сотру! Ай, отпусти! — заорал он, дёргаясь.

Я выхватил мобильник и ткнул в экран. Заблокирован. Разумеется. Жизнь любит детали.

— Пароль говори, — сказал я.

— Пошёл ты! Ай… руку, сука, сломаешь!

— Последний раз говорю. Или пароль, или телефон в окно полетит.

— Я на тебя заявление напишу! Вон камера! Всё снимает!

Он мотнул головой вверх. Под потолком действительно висела камера.

Ну да, заявление. Почему-то я даже не удивился. В две тысячи двадцать шестом году один здоровый мужик вполне мог пойти писать бумагу на мужика в полтора раза меньше себя и считать это достойным способом решения вопроса. Только мне сейчас от этого легче не становилось. Если всплывёт драка, меня могут отстранить от красной группы, а вместе с этим можно будет красиво помахать рукой и Леону, и подписи, и всему моему плану. Оставлять же фото у этого урода я тоже не собирался.

Выбирать, что из двух зол сегодня моё, я не успел.

Сзади раздался перепуганный голос директора:

— Что тут происходит?

Вопрос был вполне уместный. Я стоял в коридоре по пояс голый, с чужим телефоном в руке и Федей, скрюченным у подоконника. Картина выходила бодрая.

Я отпустил его сразу. Федя выпрямился, весь перекошенный от злости. Я успел одной рукой даже поправить ему ворот рубашки, будто мы тут действительно занимались чем-то приличным.

— Да ничего такого, Олег Дмитриевич, — сказал я самым спокойным голосом, на какой был способен. — Решил вот взять у Феди уроки по самообороне.

Директор перевёл взгляд на него. Федя замялся на долю секунды. Я прямо видел, как у него в голове с неприятным скрежетом сходятся две простые мысли: первая — ему очень хочется меня сдать, вторая — ему совсем не хочется выглядеть человеком, которого только что возил по подоконнику местный доходяга. Ну, каким он меня ошибочно считал.

— Да, — выдавил он. — Так и есть. Телефон, кстати, отдайте.

И тут уже не покочевряжишься. По крайней мере, если не хочешь устроить вторую серию прямо при директоре.

Я протянул ему аппарат. Он потянулся за ним жадно и быстро. И ровно в ту секунду, когда его пальцы почти коснулись корпуса, я очень аккуратно разжал руку.

— Ой, — сказал я. — Какой я неаккуратный. Простите, пожалуйста.

Телефон грохнулся на пол. Треск я услышал раньше, чем увидел. Стекло пошло красивой паутиной почти через весь экран.

Олег Дмитриевич поймал это боковым зрением, тяжело выдохнул:

— Коллеги, вот поэтому свои уроки по самообороне вы проводите в спортблоке. А по корпусу, будьте добры, ходите одетыми.

После чего развернулся и пошёл прочь.

Федя уже нагнулся за телефоном, и лицо у него было такое, что хоть сейчас на плакат в раздел «скрытая агрессия». Я хлопнул его ладонью по плечу и тихо сказал:

— Ещё раз рыпнешься — в следующий раз яйца в смятку превращу. Понял меня?

Он застыл, но выпрямляться не стал. Отвечать тоже не рискнул. Видимо, боялся, что директор ещё недалеко ушёл и вполне может вернуться на звук.

Я вернулся в кабинет.

Таня за это время успела накрутить себя по десятому кругу. Стояла у стола, глаза блестели, губы дрожали, а пальцы всё ещё сжимались и разжимались, будто она мысленно продолжала душить Федю.

— Таня, — позвал я.

Она вскинула на меня перепуганный взгляд.

— Да?

— Это не катастрофа.

— Для вас, может, и нет, — сказала она с досадой. — А он теперь понесёт всё это дальше.

— Понесёт, — согласился я. — Но вы-то знаете, что ничего не было. А Федя живёт на топливе из собственного воображения. Ему только дай повод.

Она нервно выдохнула и отвела взгляд.

— Я уверена, что он снял так, будто бы что-то было.

— Уже не снял, — сказал я.

Таня моргнула.

— Как… удалил?

— Можно считать, что да.

В подробности нашего светского диалога в коридоре я вдаваться не стал. Ей сейчас точно не нужны были рассказы про голень, подоконник и внезапный курс самообороны для административного состава.

Она несколько секунд просто смотрела на меня, будто не до конца поверила.

— Спасибо… Я уже думала, всё. А у меня и так сейчас такое чувство, будто всё одно к одному катится…

Она осеклась, потом вдруг подошла ближе и быстро, почти на нерве, чмокнула меня в щёку.

— Спасибо ещё раз.

После этого она вышла.

Я остался один, и вот тут организм решил, что сейчас самое время напомнить: женское внимание — штука, вообще-то, не только психологическая. Судя по реакции тела, у прежнего Ромки с этим делом было либо очень скромно, либо совсем никак. Так что хотя бы в одном вопросе он действительно жил высокодуховной жизнью.

Я покосился на дверь, взял со стола тюбик мази и тяжело выдохнул.

На мониторе светился открытый Битрикс со всеми своими вкладками, полями и прочей цифровой мерзостью. Я сел за стол, постучал костяшками пальцев по столешнице и подумал, что день пока идёт уверенно по траектории дурдома. С другой стороны, фотография больше не гуляет по чужому телефону, а значит, уже не всё потеряно.

Я подтянул клавиатуру ближе и начал заносить результаты сегодняшнего «тренинга».

В графе с описанием долго не мудрил и написал честно:

«Группа реагирует на статусные провокации активно. Внутренняя иерархия отсутствует. Каждый мнит себя особым случаем, коллективной работы не понимают, при попытке саморасстановки устроили базар и толкотню. Потенциал к управляемому соперничеству высокий».

Потом добрался до поля «ответственный» и хмыкнул. Как Таня и показывала, по таким вопросам надо было ставить Елену Сергеевну. Я вбил фамилию и вслух прочитал:

— Колупайко… Ну конечно. Вот до кого угодно доколупается.

Даже настроение слегка поднялось. Фамилия была будто специально создана для административной женщины, которая способна вывернуть душу через согласование, подпись и уточняющий комментарий.

Ответственной поставил Елену Сергеевну Колупайко. Наблюдателем — директора.

— Ну всё, — пробормотал я, нажимая сохранить. — Отстрелялся, можно сказать.

Система что-то подгрузила, мигнула и наконец проглотила мой отчёт. Я откинулся на спинку стула и на секунду задумался. Вообще, конечно, дело дрянь. Нельзя вот так всю дорогу тыкаться в этом цифровом мире, как слепой котёнок в стеклянную дверь. Надо бы провести себе краткий курс молодого бойца по всей этой чёртовой цифровизации. Пока она меня окончательно не добила.

Мысль оборвал стук в дверь.

Я мельком глянул на часы. Для Рианны было ещё рановато.

— Открыто, — сказал я.

Дверь приоткрылась, и в кабинет сначала просунулась голова, потом плечо, а потом целиком вошёл парень. Худой, высокий, с дорогой стрижкой и в футболке, за которую в девяностых можно было бы кормить семью целый год. На груди поблёскивал вышитый череп из страз. Мода, мать её, развивалась как хотела и явно не спрашивала у меня разрешения.

Лицо у пацана было напряжённое, взгляд бегал по кабинету, будто он до конца не понимал, правильно ли он вообще сделал, что сюда пришёл. И точно был не из моих красных.

— Можно войти? — спросил он.

— Раз уж вошёл, присаживайся, — сказал я и кивнул на стул.

Он сел на самый край, будто в любой момент был готов сорваться обратно.

— Я… можно поговорить?

— Раз пришёл, говори.

Парень сглотнул, поправил золотой браслет на запястье и начал сбивчиво:

— У нас там… в группе… короче, есть один. Андрей. Козёл… Грузит он меня. Постоянно. Подходит, цепляет. Вещи берёт. На кровать мне вчера воду вылил. Сегодня в столовой стул отодвинул, я чуть не навернулся. И всё с улыбкой, типа шутка. А потом подходит и такой: «Ты чё такой кислый, брат? Расслабься». И рукой вот так по щеке…

Он показал, как именно. Похлопал себя по лицу с той издевательской мягкостью, от которой у некоторых особо нервных людей потом рождается искреннее желание сломать табурет о голову.

Я уже начал понимать, зачем он сюда пришёл. На двери снаружи висело расписание моего приёма. Моего. В смысле, как психолога.

— Давно так? — спросил я.

— Неделю, может. По-серьёзному. Сначала просто подшучивал. Потом уже… — он запнулся и отвёл глаза. — Я думал, само пройдёт. Чё делать, Михалыч? Я как вы учили пытался абстрагироваться. Начал медленный вдох делать, а он мне как даст в грудак. Я реально задыхаться начал. Я к вам потому и пришёл, что… ну… вы же психолог. Может, вы поговорите с ним. Или с куратором. Или… я не знаю. Чтобы это как-то остановить.

Я посмотрел на него внимательнее.

Если убрать всё лишнее, пацана планомерно прессовали. И Федя, а это был его подопечный, скорее всего, смотрел на процесс как на часть естественного отбора. А у таких, как Андрей, аппетит приходит быстро. Сегодня вода на кровать, завтра удар в грудь, послезавтра проверка, насколько далеко можно зайти и что за это будет.

Я выдвинул стул, сел напротив и положил локти на стол.

— Слушай внимательно. Поговорить я могу. Толку с этого будет примерно как с зонтика в бане. Он на пять минут создаст видимость культуры, а потом тебя начнут давить ещё веселее. Такие, как твой Андрей, понимают другой расклад. Пока у него в голове ты удобный, он будет давить дальше.

Парень напряжённо смотрел на меня и молчал.

— Поэтому вариант у тебя ровно один, — продолжил я. — Ты должен сделать так, чтобы рядом с тобой ему стало не весело. Чтобы каждая попытка тебя задеть обходилась ему дороже, чем удовольствие от шутки.

— Это как? — тихо спросил пацан.

— Для начала перестань выглядеть как человек, который пришёл за разрешением на самоуважение, — обозначил я. — Ты сейчас сидишь, как будто заранее извиняешься за то, что тебя унижают. Уже плохо. Тебя звать как?

— Митяй.

— Спину выпрямил, Митяй! — скомандовал я.

Он послушно выпрямился.

— Дальше. Когда он подходит, ты не улыбаешься — смотришь прямо и спрашиваешь коротко: «Тебе что надо?» Один раз.

— А если он снова начнёт?

— Начнёт. Даже не сомневайся. Такие всегда проверяют, показалось им изменение или нет. Вот тут ты уже не отступаешь и не глотаешь. Если трогает вещи — забираешь из рук и говоришь: «Ещё раз возьмёшь — пожалеешь». Если хлопает по щеке — руку убираешь сразу. Жёстко. Просто убрал и смотришь так, чтобы он понял: следующая стадия разговора будет неприятнее.

— А если он нежданет?

Я задумался.

— Бьёшь первым, — отрезал я. — Потом уже орёте, разбираетесь, вас тащат, пишут бумажки — это всё потом. До этого момента у него в голове должно случиться главное открытие: ты не удобный.

Митяй сидел молча, переваривая.

— Я никакой не боец, — сказал наконец.

— А тебе и не надо выигрывать чемпионат мира. Тебе надо закрыть одну конкретную дверь. Кулаком по нему. Быстро. Пока он сам уверен, что перед ним мягкая мебель.

Парень открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Психологи же вроде такое не говорят.

Я пожал плечами.

— А это у меня такая методика.

— Какая ещё методика?

— Простая. Бей — беги, дают — бери, лезут — бей.

Парень опустил глаза, потом снова поднял на меня.

— А если я всё испорчу?

— Испортишь точно, если ничего не сделаешь, — ответил я. — Тут даже думать нечего. И ещё. Запомни простую вещь: шутник существует ровно до того момента, пока всем удобно считать его шутником. Как только ему пару раз ломают удовольствие, чувство юмора резко заканчивается.

Митяй неожиданно усмехнулся. Совсем краем рта, но уже лучше.

— Жёстко вы как-то, Михалыч… а как же контроль агрессии?

— Я ещё ласково начал, — подмигнул я. — Только сразу уточню, чтобы потом в отчётах не путались. Я не агитирую тебя носиться по лагерю и устраивать турнир по мордобою. Я говорю про тот момент, когда тебе уже сели на голову и ноги свесили. Тут длинные разговоры работают слабо. Особенно с такими.

Он опустил глаза на свои руки. Пальцы длинные, тонкие. Пианист, программист, наследник холдинга, что угодно. Только дракой там пока и не пахло.

— А как бить? — спросил он почти шёпотом.

Вот тут мне уже стало по-настоящему ясно, с чем я имею дело. Парень был чистый, как новая тетрадь. В моей молодости такой вышел бы вечером за сигаретами и через десять минут понял бы о мире слишком много. Тогда улица преподавала быстро и доходчиво. Здесь у него имелся шанс дожить до совершеннолетия с целыми зубами и иллюзией, что конфликты решаются через осознанность и модерацию. Только мир, зараза, даже в две тысячи двадцать шестом году любил временами вспоминать старую программу.

Я поднялся.

— Вставай.

Он послушно вскочил.

— Давай покажу. Представь, что ты этот Андрей. Как он подходит?

— Я?

— Ты. Играй. Я тебе не Станиславский, но на сегодня сойдёт.

Парень растерянно встал напротив меня.

— Ну… он обычно так… подходит близко. Смотрит сверху. Потом улыбается мерзко.

— Улыбайся мерзко, — сказал я.

Он дёрнул уголком рта. Получилось так, будто его тошнило от самого себя.

— Потом говорит: «Ты чего, обиделся?» И может вот так плечом толкну…

Он не успел договорить, потому что я в следующий момент выбросил руку, обозначив удар ему в подбородок. Кулак остановился в сантиметре от его бороды. Парень вздрогнул и даже зажмурился.

— Вот.

— Охренеть, — выдохнул Митяй, пуча глаза.

— Хочешь так же?

— Конечно хочу!

Я развернулся боком.

— Сюда смотри. Ноги вот так. Одна чуть впереди. Колени чуть согнуты, как пружины.

Я показал ему стойку и ткнул пальцем в пол.

— Становись.

Митяй попытался повторить и сразу выставил ноги так, будто собрался фотографироваться для каталога школьной формы.

— Стоп. Соберись, — я направил Митяя. — Да. Вот так. Кулак сожми плотнее. Большой палец убери. Хочешь сломать себе руку — дело хозяйское, конечно…

Он послушно убрал палец.

— Теперь удар. Коротко. Отсюда. Вот отсюда, понял? Замах на километр видят даже те, кто в жизни двойку по физре имел.

Я показал снова. Короткое движение, резкое, с небольшим разворотом корпуса.

— А если я промахнусь?

— Значит, учись попадать. Поэтому сейчас повторишь раз двадцать.

— Серьёзно?

— Ещё как.

Я отошёл на полшага и выставил ладонь.

— Бей в руку. Только коротко. И не жалей меня, у меня сегодня и так день насыщенный.

Митяй ударил. Получилось так, будто он по мягкой точке девчонку хлопнул.

— Это что было?

На пятой попытке наконец начал вкладываться. На седьмой корпус начал доворачивать. На двенадцатой попытке я кивнул.

— Вот. Уже что-то похожее на неприятность для наглеца.

Митяй даже выпрямился весь гордый.

— Правда?

— Правда. Только запомни главное: после удара не стой с лицом победителя и не жди аплодисментов. Дал, развернулся, ушёл к своим или туда, где взрослые и камеры. Тебе надо сорвать их удовольствие, а не устроить дуэль ради чести рода.

Митяй кивнул с очень серьёзным видом, будто я сейчас передавал ему код запуска ракет.

— Давайте ещё.

— Давать жена будет, работай.

Минут пять мы работали прямо посреди кабинета. Я показывал, как держать дистанцию, как не пятиться по прямой, как убирать подбородок. Он повторял, сначала деревянно, потом живее. Один раз так увлёкся, что едва не врезал мне по-настоящему.

Я успел отклониться и фыркнул:

— О, смотри-ка. Аристократ оживает.

Он покраснел.

— Извините.

— За это как раз не извиняются. Вот за сопли — да, за хороший удар — никогда.

Он расплылся в такой довольной улыбке, что я сразу понял: клиент созрел.

— И ещё, — сказал я. — Когда говоришь «отвали», смотри в глаза. Прямо в него. Две секунды ждёшь. Потом, если он тупой и лезет дальше, работаешь.

— Понял.

Митяй стоял напротив меня и, кажется, впервые за всё время в лагере чувствовал, что у него появился ответ на вопрос: «что делать, когда на тебя прут?»

— А если спросят, кто меня этому научил? — спросил Митяй.

Я сел обратно за стол и взял кружку, в которой уже ничего не было.

— Скажешь, проходил курс личностного роста.

Пацан хохотнул, почти с облегчением. Потом лицо снова стало серьёзным.

— Спасибо, Роман Михайлович!

— Рано благодаришь. Сначала проверь на Андрее. И всё — иди, пока смелость не остыла.

Он кивнул уже совсем по-другому. Вошёл сюда жертвой с просьбой о моральной поддержке, а вышел с прямой спиной, сжатыми кулаками и планом на вечер. Я посмотрел ему вслед, дождался, пока его шаги стихнут в коридоре, и тихо хмыкнул.

Методика, конечно, получалась спорная. Зато жизнеспособная.