Глава 15

Я стоял у входа в спортзал и смотрел на своё хозяйство. Поле получилось ровно таким, каким и должно было получиться: кривым, тесным и угловатым. Маты торчали как временные стены в полусгоревшем складе, а лавки резали пространство на проходы.

Красоты здесь не было. Польза — была.

Дверь открылась, и внутрь по одному, с ленцой и настороженностью, начали заходить мои будущие спасители собственной репутации. Всего четверо.

Первым вошёл рыжий Мирон, с ухмылкой на полморды. Следом зашёл очкарик Добрыня — его глаза за линзами бегали по залу быстро и цепко. Толстяк Елисей зашёл весь какой-то злой и насупленный — что сказать, тело, видать, заранее реагировало на предстоящую нагрузку. Дрищ Ярополк держался сзади, заходил явно нехотя, как в расстрельную комнату.

Они сделали ещё пару шагов и увидели зал целиком.

Ухмылка у рыжего дрогнула.

— Это чё вообще такое? — спросил он и даже хохотнул.

Толстый, ёжась, покрутил головой.

— Вы нас реально собираетесь в это загонять?

Очкарик ничего не сказал, оглядывая этот импровизированный полигон. Дрищ вовсе замер у двери, не решаясь идти дальше.

— Телефоны сюда, — сказал я.

— Чего? — протянул Мирон.

— Телефоны сдаём на время занятий, — повторил я.

Пацаны начали переглядываться, а потом нехотя, но всё же сдали телефоны мне. Причём с таким видом, будто сдавали оружие оккупантам. Все до одного — с кислыми рожами.

Я убрал мобильники на подоконник.

— В одну шеренгу выстроились.

Пацаны снова начали переглядываться.

— Э-э… чё? — протянул Елисей.

Мда… эти оболтусы, похоже, знать не знали, что такое шеренга и с чем её едят.

— В ряд встали, как на физкультуре, — я внёс ясность.

Помогло, правда, так себе — выяснилось, что никто из этого квартета на физкультуре не был ни разу.

— У нас от физры освобождение, если чё, Роман Михалыч, — поведал толстый.

— Страна нуждается в героях, а… — я вздохнул, прокашлялся, глядя на пацанов, и договаривать не стал.

Пришлось в прямом смысле этого слова ручками расставлять пацанов в линию перед полигоном. Я медленно прошёл вдоль линии, глядя каждому в лицо. Вот это и был реальный уровень этой четвёрки. Они даже встать нормально не могли.

Впрочем, в прошлом ко мне на базу привозили и не таких. И ничего, справлялись, а значит, и эти справятся, но с важной поправкой — если сами того захотят.

— Так и чё делать, Роман Михайлович? — спросил Мирон.

— Сейчас разбиваемся на пары, — сказал я. — И слушаем внимательно, чтобы потом не скулить, что ничего не понятно.

Я ткнул пальцем в Елисея и Ярика.

— Вы в паре.

Потом показал на Мирона и Добрыню.

— И вы — пара.

— Вы прикалываетесь? — рыжий покосился на очкарика. — Да он же тормоз. И слепой!

Добрыня дёрнулся, будто его шлёпнули по затылку.

— А этот вообще сейчас на первом же углу сдохнет, — толстый тоже подлил масла в огонь.

— Сам сдохнешь, жирдяй, — буркнул дрищ.

Если у меня до этой минуты было представление, что пацаны-неудачники как минимум относятся друг к другу с уважением, товариществуют, то теперь всё встало на свои места. Не похоже, чтобы они питали друг к другу тёплые чувства.

Ну и делил я пацанов так, чтобы уравновесить недостатки друг друга.

Я хлопнул в ладони, разом давя споры.

— Рты закрыли на замок. В пейнтболе, когда вы выйдете против команд Леона и Глеба, никто не будет спрашивать, удобно вам или нет.

Пацаны тотчас притихли.

Я вывел обе пары на стартовую линию. На полу мелом уже стояли стрелочки: откуда старт, куда добежать, где развороты и прочие прелести. Задача выглядела так просто, что любой нормальный человек на свежую голову должен был решить её, даже не задумавшись.

А это значило, что мои красавцы сейчас обязательно превратят её в катастрофу.

— Смотрите сюда, — сказал я. — Бежите по парам. Дистанцию держите и напарника не теряете. Как выбежали вместе, так и обратно тоже — вместе. Всё ясно?

— Ясно, — вразнобой ответили они.

— По моей команде. А пока…

Я вытащил из кармана клубок нитки, который одолжил у завхоза. Пацаны не успели понять, что я в принципе собрался делать, а я уже обматывал нитки вокруг их щиколоток. Так, чтобы пара не распалась наверняка. Пацаны смотрели на происходящее, выпучив глаза.

— У кого в паре нитка порвётся — начинаем сначала, — обозначил я.

— Роман Михайлович, а мы что, типа с Тамарой ходим парой? — буркнул недовольно Мирон.

Я перевёл на него взгляд, и пацан тут же закрыл язык за зубами.

— Пошли! — рявкнул я.

Как я уже говорил выше — пусть для начала почувствуют друг друга и научатся считывать как сильные стороны партнёра, так и недостатки.

Первая пара рванула и тут же показала, почему меня в этой жизни окружает столько педагогического материала. Рыжий, который из всей четвёрки имел лучшие физические кондиции, улетел вперёд как пуля, а Добрыня затупил, отстал на три шага, и… нитка порвалась тотчас.

Вторая пара, видимо, быстро усвоив негативный опыт рыжего и очкарика, стартовала умнее — толстый вцепился дрищу в рукав и почти потащил его за собой. Но у разворотной метки и этот дуэт окончательно развалился. Толстый, чтобы протиснуться в поворот, отпустил дрища и повернул раньше времени, нитка порвалась.

— Стоп! — рявкнул я. — Назад. Наша песня хороша — начинай сначала!

Пацаны потащились обратно. Елисей уже собирался что-то сказать, но я поднял палец, и он ограничился тяжёлым выдохом.

— Ещё раз пошли. Только нитками по новой обвяжитесь.

На втором заходе Мирон вспомнил, что у него есть напарник, зато теперь очкарик так боялся отстать, что начал семенить почти вплотную и врезался рыжему в спину на повороте. Толстый теперь решил начать командовать дрищом:

— Да быстрее ты…

Но ни у первой, ни у второй пары снова ничего не получилось. Мы прогоняли это упражнение раз за разом.

Через несколько заходов пацаны уже взмокли. Ухмылки исчезли. Разговоры тоже испарились.

— Ну может, хватит? — протянул очкарик, когда у него с рыжим ничего не вышло в очередной раз.

— Не хватит, пока клубок не закончится — бегаем, ну или пока вы не сделаете упражнение нормально, — ответил я.

Елисей бесился всякий раз, когда его тормозили. Ярик сжимался от каждого его взгляда. Мирон раздражался от самой идеи, что ему приходится работать в паре с Добрыней.

Но примерно на пятый раз пацаны наконец включили голову и начали обращать внимание на особенности своих партнёров. А главное — начали подстраиваться, что и было главной целью этого упражнения.

Вот это я и ждал.

Сначала толстый и дрищ таки умудрились преодолеть полигон и не порвать нитку. А затем то же самое получилось и у очкарика с рыжим.

— Фух…

— Всё…

Пацаны стояли передо мной, все мокрые и усталые, на трясущихся ногах. Я дал им полминуты отдышаться, чтобы потом не пришлось их откачивать, вооружившись кислородным баллоном. По-хорошему, следовало отпустить пацанов. Но нет. Сегодня следовало провести и тактико-технический блок. Научить пацанов, как правильно стоять и куда смотреть. Времени у меня было слишком мало.

Пока участники кружка неудачников хватали ртом воздух, упираясь ладонями в колени, я сходил в подсобку спортблока и обнаружил там целый ящик с теннисными мячами. Уж не знаю, был ли в этом лагере теннисный корт, хотя я, пожалуй, этому даже не удивлюсь. Но вот мячики мне были сейчас очень даже кстати.

Я выкатил из подсобки установку на колёсиках, похожую на маленькую полевую гаубицу для очень вредных теннисистов, и сразу поймал на себе четыре взгляда. Усталые, с тоской — квартет-то уже поверил в окончание мучений.

В одной руке у меня был ящик с мячами, другой я придерживал эту адскую машинку за рукоять. Колёса жалобно поскрипывали по полу, сама установка поблёскивала металлом и производила крайне нездоровое впечатление.

Даже мне понравилось.

Мирон первым выпрямился и прищурился.

— Это чё ещё за хрень?

Я подтащил установку к краю полосы и поставил так, чтобы простреливался почти весь маршрут.

— Великая сила инженерной мысли, направленная на воспитание лентяев.

Елисей шумно выдохнул и вытер лицо рукавом.

— Да вы издеваетесь…

— Пока только разогреваюсь, — сказал я и поставил ящик рядом. — Слушаем задачу. Сейчас вы снова идёте через полигон. По одному. Идёте так, чтобы в вас не прилетел мяч.

Ярик уставился на установку и громко, на весь зал, сглотнул.

— В смысле… настоящий мяч?

— Игрушечный, — хмыкнул я и подмигнул. — Ласковый. Почти домашний. Если поймаете грудью, познакомитесь поближе.

Добрыня поправил съехавшие очки и быстро глянул на отверстие ствола.

— А он сильно бьёт?

Я открыл крышку, закинул первый мяч, щёлкнул питанием, и внутри установки ожило что-то электрическое. Машина загудела. Пацаны дружно сделали по полшага назад.

— Сейчас узнаем, — сказал я.

Я развернул установку, прицелился в дальний мат и нажал рычаг. Мяч вылетел с таким сухим хлопком, что даже у меня глаз дёрнулся от предвкушения. Он врезался в мат с сочным ударом и отскочил обратно почти до середины зала.

Рыжий присвистнул.

Толстый выругался вполголоса.

Дрищ сник ещё сильнее.

— Роман Михайлович, а может, не надо, — прошептал он.

— Надо. Всегда выигрывает тот, кто умеет соображать, когда страшно и больно. Так что пошли. Кто первый?

Пацаны молчали. Я ткнул пальцем в рыжего.

— Конечно, я, — пробурчал он. — Чуть что, сразу я.

Он вышел на старт, потряс руками и покосился на установку.

— Вы только в голову не стреляйте… — протянул он с надеждой.

Я дал ему секунду, дождался первого шага и нажал рычаг. Первый мяч вошёл ему в бедро. Мирон взвыл, подпрыгнул, сбился с шага и тут же полез напролом между лавкой и матом, где проход был уже и где я как раз его ждал. Второй мяч прилетел в бок. Он дёрнулся, налетел плечом на мат, попытался проскочить поворот на скорости, запутался в собственных ногах и едва не растянулся на полу.

— Ай! — заорал он, прикрывая рёбра.

— Двигайся, артист! — рявкнул я и послал третий мяч, чтобы не расслаблялся.

Мирон добежал до финиша злой, красный, с широко раскрытым ртом. По дороге умудрился собрать на себя ещё два попадания и теперь смотрел на меня так, будто собирался придушить. Вот это мне и нужно было — разбудить в пацанах злость.

— Хреново справился. Следующий, — сказал я.

— Я не пойду, — сразу выдал Ярик. — Это вообще бред. Я буду жаловаться.

Я даже не стал отвечать. Просто перевёл установку чуть в сторону, нажал рычаг, и мяч со звонким хлопком врезался ему в ляжку.

Дрищ взвизгнул и схватился за ногу.

— Вы чего⁈

— Того, — спокойно ответил я. — Давай, размазня. Пошёл!

— Да отстаньте, Роман Михайлович!

— Не отстану. Ты как перед девчонками тоже плакать будешь и просить отстать?

Он вспыхнул так быстро, будто я ему спичку между пальцами зажёг. На секунду в глазах мелькнула обида, потом злость. Ярик стиснул зубы и шагнул на старт.

— Пошёл, — повторил я тише.

Дрищ сразу прижался к матам, почти прилип к ним плечом и пошёл рваными короткими перебежками, постоянно меняя высоту. Первый мяч я отправил ему в корпус, рассчитывая проверить реакцию. Он пригнулся так резко, что мяч свистнул над плечом и ударил в мат. Второй я дал с упреждением в проход между лавками. Ярик вдруг не полез напрямик, а скользнул по полу на колене, как воришка в дешёвом боевике, и мяч прошёл мимо.

Мирон удивлённо выпрямился.

— Опа. Как сайгак скачет, блин!

Я тоже отметил. Трусил он много, зато угрозу чувствовал быстро и телом работал легко. Там, где толстый бы застрял, а рыжий ломился бы вперёд, этот паразит сразу искал щель.

На развороте я прижал его плотнее. Один мяч вошёл ему в плечо, второй чиркнул по боку. Он зашипел, зажал рот и всё же дошёл до конца, рухнув за финишной линией на одно колено.

— Больно? — спросил я.

Он зло посмотрел на меня снизу вверх.

— Нет. Приятно. Ещё давайте.

— Вот это уже разговор, — сказал я.

Елисей смотрел на всё это с таким видом, будто жизнь вновь обманула его ожидания и вместо очередного пончика ему подсунули брокколи или лист салата.

— Давай, богатырь, — позвал я.

— Я, может, и богатырь, — проворчал он, выходя вперёд, — только вы из меня сейчас дуршлаг сделаете.

— Меньше нытья, больше пользы.

Елисей пошёл тяжело, с первых шагов показывая, что идея манёвра ему глубоко чужда. Первый мяч он поймал животом и выдохнул так, будто из него выбили весь кислород. Второй прилетел в предплечье, когда он попытался закрыться. Елисей обозлился, схватил ближайший тонкий мат, который стоял у края полосы, и рванул дальше уже с ним, как с щитом.

Рыжий заржал.

— Смотрите, танк!

Я тоже усмехнулся, хотя виду особо не подал. Вот это уже было лучше. Голова включилась. Медленно, со скрипом и с тяжёлым внутренним сопротивлением, но включилась таки. Толстый пёр мат через проходы, прикрывая грудь и живот, а в узких местах разворачивал мат боком и протискивался вместе с ним. И ведь работало. Мячи хлопали по мату, он морщился, ругался, пыхтел, зато до финиша дошёл.

Остался Добрыня. Он стоял чуть в стороне и смотрел на установку. Взгляд у него бегал быстро, пальцы нервно поправляли оправу очков.

Он пошёл совсем иначе. Сразу проверил расстояние до первой лавки, потом коротко глянул на угол обстрела, перевёл взгляд на стойку у стены, на мат. Я дал первый мяч, ожидая обычного метания. Добрыня шагнул в сторону ровно на полкорпуса, и мяч ушёл мимо.

Рыжий даже хлопнул себя по бедру.

— Да ладно!

Очкарик не ответил. Он вошёл во вкус. На повороте резко дёрнул один из стоящих матов за край, сместив его так, чтобы тот перекрыл часть линии огня, потом почти боком скользнул вдоль него и ушёл дальше. Один мяч всё же поймал в плечо и болезненно скривился, зато маршрут добил.

Я медленно кивнул.

— Я по-по-понял, как вы стреляете, — сказал он, тяжело дыша. — Вы стреляете ту-ту-туда, где человек должен оказаться че-че-через секунду. Значит, надо заставить вас ошибаться.

Мирон тут же встрепенулся.

— Раз он так может, я ещё раз хочу!

— Конечно хочешь, — ответил я. — Напомню, что задача — пройти без попаданий.

Пацаны дружно застонали, но отбрыкиваться не стали.

Я гонял их по одному, потом по двое, потом снова по одному. Мирон быстро сообразил, что его сила — скорость и резкий старт, только раньше он мчался как дурак на распродажу, а теперь начал вкладывать эту скорость в короткие рывки и резкие смены направления. Он больше не пытался выиграть у мяча бегом по прямой. Рвал темп, приседал, уходил под лавку, выскакивал из-за мата и летел дальше.

Ярик, наоборот, оказался природной крысой выживания. Вёрткий, со способностью просачиваться во все щели. Он буквально чувствовал, где будет опасно через мгновение, и заранее смещался. Пару раз падал, один раз влетел коленом в лавку и зашипел от боли, зато потом так красиво ушёл от двух мячей подряд, что даже я довольно хмыкнул.

Елисей сначала продолжал воевать с физикой, но потом пошёл от собственной массы. Где можно — прикрывался матом. Где проход узкий — просто врывался телом так, что сдвигал преграду и открывал себе линию. До финиша пацан дошёл почти чисто.

Добрыня же становился всё противнее. В хорошем смысле. Он начал читать установку, подмечать паузы между выстрелами, угадывать, когда я веду вправо, когда беру ниже или выше. Однажды вообще стащил с себя футболку, бросил её влево, а сам ушёл вправо за долю секунды до выстрела. Мяч попал в тряпку, рыжий завопил от восторга, а я подумал, что среди моих несчастий завёлся один очень полезный мозг.

Через полчаса у всех четверых на руках, плечах и боках проступили красные пятна. Особой красоты это им не добавляло, зато теперь в пацанах проснулся азарт.

— Ещё раз! — крикнул Мирон, едва выровняв дыхание.

— Сдурел? — огрызнулся Елисей. — Я сейчас сдохну тут.

— Не сдохнешь, — ответил за него Ярик и сам удивился, что это сказал.

Добрыня сидел на корточках, тяжело дышал, но глаза у него блестели.

— Если пустить нас двоих с ним, — он ткнул пальцем в рыжего, — мы пройдём быстрее. Он будет от мячей уворачиваться, а я подсказывать маршрут.

— А я? — тут же вскинулся Елисей.

— И я хочу! — вклинился дрищ.

Я поставил последнюю задачу:

— Финальный заход. Выходите все четверо.

Смотрите друг на друга. Если один тупит, второй подхватывает. В игре вас четверо, пацаны, и выигрывать вы будете тоже вчетвером. Пошли.

На этот раз они двинулись уже совсем иначе. Рыжий рванул первым и увёл на себя два выстрела, специально качнув меня влево. Очкарик в этот же миг сдвинул мат, создав коридор. Толстый влетел в него, прикрывая собой дрища, а тот скользнул в низкий проход и успел дёрнуть за край лавку, освобождая следующий участок. Всё это выглядело ещё сыро, с запинками, с лишними движениями и кряхтением. Однако это уже был не сброд из четырёх случайных тел. Это начинало походить на связку.

Я стрелял всерьёз, не играя в поддавки.

Пару раз всё же достал рыжего, толстому попал в плечо, а очкарика царапнул по бедру. Ярика зацепил вскользь в локоть, и он зло рыкнул, будто это уже стало делом принципа. Зато до конца они дошли. Все четверо и почти одновременно.

На финише пацаны рухнули на маты кто как упал — руки в стороны, ноги раскинуты, грудь ходуном. Лица у всех были мокрые, красные, но счастливые.

Я сходил к стене, поднял бутылку воды, открутил крышку и медленно вылил на них сверху.

— А-а! — взвыл Мирон, подскакивая. — Холодная же!

Елисей лежал и только тяжело моргал.

— Я вас ненавижу.

— Взаимно, — ответил я. — Красавцы, пацаны. Если всю неделю будете так пахать, у соперников шансов не останется.

Мирон сел первым, вытер лицо ладонями и хрипло усмехнулся. Добрыня с трудом поднялся на локтях.

— Послезавтра вечером жду вас на второй тренировке, — объявил я.

— А почему послезавтра?

Я закрутил крышку и сунул бутылку под мышку.

— Потому что завтра вы не разогнётесь от боли в мышцах.

Я забрал с подоконника их телефоны.

— Ладно. Разбирайте своё цифровое добро и валите восстанавливаться. Только имейте в виду: сегодня у вас был вводный урок. Потом будет сложнее.

Пацаны, кряхтя и сипя, поднялись и поплелись к выходу. В этот момент дверь в спортзал распахнулась и ударилась о стену.

Внутрь влетел Федя. Быстро, зло, уже на взводе. За ним зашли два синих пацана. У одного под глазом наливался свежий фингал — сочный, тёмный и весьма аккуратный. Я сразу понял, что это Андрей. Потому что вторым пацаном, зашедшим в зал, был Митяй. Работу мой клиент, выходит, выполнил старательно.

Федя остановился метрах в двух от меня и махнул рукой в сторону своего подбитого.

— Это что за хрень у тебя тут происходит?