Глава 17

Я вышел в коридор с одной простой мыслью: хватит жить в этом теле как квартирант. Пора было искать место, где из человека обратно делают хоть что-то похожее на мужчину, а не на кабинетную моль с дипломом. Я уже начал понемногу вязать, как тут всё устроено, так что метаться по корпусам наугад не пришлось.

На стене у развилки висела большая информационная доска. Среди цветных схем, стрелок и подписей я заметил знакомый квадратный узор. Память прежнего Ромы тут же подсказала: QR-код. Штука из местной жизни. Наводишь камерой, и опля.

— Ну давай, — пробормотал я себе под нос и вытащил телефон.

После недолгой возни экран всё-таки ожил, и на нём открылась карта лагеря. Я поводил телефоном, приблизил, отдалил, снова приблизил и наконец поймал нужную точку.

Спортзал.

Слово обнадёживало. Спортзал в моей картине мира пах потом, железом, пылью, старой резиной и, конечно, упрямством. Там стояли ржавые штанги, латаные козлы, облезлые маты и плакаты с такими мужиками, у которых даже усы выглядели накачанными. В таком месте человек или крепчал, ну или хотя бы честно мучился.

Я дошёл до двери, сверился с картой ещё раз и вошёл внутрь.

На секунду мне показалось, что я промахнулся и влез куда-то не туда. Я даже назад попятился и ещё раз глянул на табличку — вместо «Спортзал» на двери было написано «Фитнес-спейс». Всё вроде как сходилось. Ошибки никакой не было. Ошибка, видимо, была в самом слове «зал».

Передо мной оказался светлый, вылизанный и блестящий зал. С зеркалами, ровными рядами тренажёров и таким порядком, будто сюда людей пускали только после дезинфекции. Всё выглядело подозрительно новым, аккуратным и нарочито вежливым. У меня от этого великолепия сразу зачесалось недоверие.

Я ещё пару секунд стоял в проходе, перегораживая дверь собственным изумлением, и как раз в этот момент мне на плечо легла рука.

Легла уверенно, тяжело. Меня аж заметно перекосило, словно сверху приладили шпалу и решили проверить, выдержу ли я конструкцию.

Над ухом прозвучал голос. Женский, хриплый, грубоватый.

— Вы случайно дверью не ошиблись? Дайте пройти.

Я обернулся с расчётом сразу увидеть лицо, а уткнулся взглядом в грудь. В грудь пышную, весьма убедительную, после чего пришлось уже поднимать глаза выше.

Память Ромы сработала мгновенно.

Элеонора Филипповна.

Барышня была отнюдь не простая. Лет сорока, килограммов девяносто, в обтягивающем костюме, который сидел на ней как водолазный — плотно, уверенно и с явным намерением подчеркнуть всё, что имелось в наличии. Скулы торчали жёстко, взгляд был прямой, а вся она производила то самое впечатление, после которого обычный мужик автоматически выпрямляется, втягивает живот и начинает вспоминать, не сделал ли он где-нибудь глупость. Фигура у неё была, скажем так, на любителя, только любитель требовался крепкий, с опытом и хорошей поясницей.

Во мне же сейчас веса было кот наплакал. В нынешних кондициях крупная женщина вроде Элеоноры Филипповны напрягала меня вполне предметно. Такая и коня остановит на скаку, и в горячую избу войдёт, и ещё по дороге кому-нибудь объяснит, где тот расслабился раньше времени. Большая часть мужиков при виде такой красотки обычно начинала малость стесняться. Я, честно говоря, тоже застеснялся, потому что смотреть на неё приходилось снизу вверх, а это само по себе бодрости не добавляло.

— Здравствуйте, здравствуйте, Эля… Элеонора Филипповна, — сказал я и как бы между делом стряхнул с плеча её руку.

Сделал это спокойно, будто просто поправил ворот футболки, только смысл там был вполне читаемый. Она этот смысл уловила сразу. Брови у неё сошлись домиком, взгляд стал уже, а лицо приняло тот самый вид, с которым обычно объявляют человеку, что он вёл себя странно и сейчас будет обязан объясниться.

— Ромка, я же тебе говорила, что не надо меня по имени-отчеству называть, — проговорила она с прищуром. — Тем более мы с тобой вроде как свои.

И тут она улыбнулась.

Улыбка у неё вышла с лёгким хищным теплом. Я вдруг поймал себя на мысли, что чем-то она смахивает на Рианну. Только на Рианну, которая всерьёз взялась за железо, правильное питание и режим.

— Свои — это хорошо, — ответил я. — Свои в нынешние времена вообще на вес золота.

Она шагнула ближе и, видимо по старой памяти, потянулась рукой к моей щеке. Жест у неё был такой, будто она собиралась потрепать меня по лицу в духе «ах ты мой бедовый мальчик», только у меня внутри уже сидел совсем другой человек, и этот человек подобные вольности воспринимал без восторга.

Я чуть повернул голову и посмотрел на неё прямо.

— Элечка, зайчик, раз уж мы с тобой так близко общаемся, давай сразу: вот так делать не надо. А то могу огорчиться.

Она замерла. Рука повисла в воздухе, потом медленно опустилась. На лице у неё ничего толком не отобразилось, только в глазах мелькнула короткая заминка.

— Огорчиться? — переспросила она настороженно. — Ты Ромка?

— Я, — сказал я. — Представь себе, времена меняются.

Она ещё секунду смотрела мне в лицо, словно сверяла нынешнюю «версию» с архивной, потом усмехнулась каким-то своим мыслям. В этот момент за её спиной появились девчонки. Шли стайкой, молодые, ладные, в ярком обтягивающем, с бутылками для воды и резиновыми ковриками под мышкой.

Я скользнул по ним взглядом, как любой здоровый мужчина в похожей ситуации, потом снова посмотрел на Элеонору Филипповну.

Она никуда уходить не спешила. Стояла посреди прохода и глядела на меня так, словно я зашёл в её личное княжество и жду, когда мне озвучат правила пребывания на территории.

— Ромашка, я тебя, конечно, очень люблю и очень многое готова тебе простить, — проговорила она, — но ты будь добр свои психологические эксперименты подальше от моего зала проводи. И своё добро убери, чтобы утром там ничего не было в зале возле стен.

Вон оно что… выходит Элеонора у нас физкультурница. Я ничего не ответил, а она мгновенно развернулась к своим подопечным.

— Так, девочки мои, голубушки, не стоим, заходите и разминаемся. Плечики раскрыли. Спинки собрали. Маша, телефон убрала. Света, хватит глазами стрелять, ты сюда работать пришла. Мы же всем хотим подтянутые попочки!

Я про себя отметил, что у самой Элеоноры пятая точка торчит так, что хоть кружку пенного ставь.

Девчонки засуетились, выстроились, одна красотка захихикала, вторая тут же втянула живот. И все они во главе с физкультурницей направились на небольшую открытую площадку между тренажёрами.

Я посмотрел вслед физкультурнице и мысленно отметил, что с этой владычицей морской… тьфу, хозяйкой спортзала придётся как-то договариваться. Лоб в лоб с ней лучше не идти. Меня в нынешнем комплекте она сложит пополам и назовёт это коррекцией осанки. Баба-то явно боевая.

Я двинулся внутрь и уже спокойно оглядел зал. Ощущение было такое, будто меня швырнуло вперёд не на тридцать лет, а сразу на все сто. Я в девяностые видел тренажёрки — разные и немало. Прекрасно видел. Там всё было просто и честно. Если лежак — то лежак. Если штанга — то вот она, железяка, взял и работай. Здесь же каждая штуковина выглядела так, будто её собирали инженеры, дизайнеры и человек, который сильно переживает за ногти посетительницы.

Я медленно пошёл вдоль ряда тренажёров, разглядывая это великолепие. У одного какие-то экраны, у другого кнопки, у третьего рычаги такой формы, будто на нём собирались запускать спутник, а не качать спину. На стене висела скакалка с маленьким электронным табло. Я взял её, покрутил в руках, посмотрел на экранчик и хмыкнул.

— Вот нахрена так усложнять, спрашивается… — пробормотал я. — С такими темпами скоро эти штуки сами за тебя будут мышцы качать, а ты только отчёт подпишешь.

Рядом на стене висел плакат. Я сначала мазнул по нему взглядом, потом вернулся и присмотрелся внимательнее. Вместо Брюса Ли, Сталлоне или хотя бы какого-нибудь сурового квадратного качка на меня с рекламной белозубостью смотрел улыбчивый блондин. Такой весь гладкий, сияющий, уложенный, что ему бы рекламировать блендамед или отпуск в Альпах. А вот что напрягло… причём конкретно так напрягло — так это наличие у него шести пальцев на руке. Сам он смотрелся как-то настолько вычурно неестественно, что я аж поёжился. Вон зубы одни чего стоят — будто он извёл на них упаковку соды для отбеливания. Я моргнул, потряс головой и отвёл взгляд. Да та же Агузарова по сравнению с ним — цветочки.

Я подошёл к ближайшему тренажёру, поскрёб макушку и начал изучать его уже предметно. С виду он, конечно, выпендривался как мог, только вблизи оказалось, что суть всё равно понятная. Вот тяга. Вот сиденье… груз, рычаг тоже на месте. Но пластика вокруг больше, чем я привык, линии сглажены, ручки мягкие…

Я потрогал раму, качнул рычаг, поискал глазами регулировки. Потом перешёл к следующему снаряду. Потом ещё к одному. Через пару минут первое раздражение улеглось. Под всей этой современной мишурой скрывалась вполне годная вещь. Работать здесь было можно. Понять бы ещё, как именно местные изобретатели решили всё это назвать и куда у них тут что двигается.

У дальней стены я заметил свободные гантели, уже от этого зрелища мне стало легче. Гантели были обычные. Железные.

— Ну вот, — хмыкнул я, беря одну в руку.

Я сделал пробный подъём, потом другой, почувствовал, как рука сразу отзывается тяжестью, и с неожиданным удовольствием понял, что катастрофы пока нет. Тело было дохлое, это факт. Только дохлость — штука временная, если подойти с умом и не пытаться сдуру играть в молодецкие рекорды в первый же день.

Я ещё раз провёл взглядом по залу, прикидывая, с какой стороны к этому блестящему хозяйству подступаться, и как раз в этот момент завернул за угол стойки с гантелями.

Там меня ждало отдельное достижение современной цивилизации.

У дальнего зеркала, на мягком коврике, стоял толстяк из педсовета. Я его узнал сразу, хотя сначала даже немного засомневался, потому что вид у него был такой… непривычный, скажем так.

На товарище была точно такая же обтягивающая форма, как у девчонок из группы Элеоноры Филипповны. В руках у него были гантели — максимум по килограмму, и то, думаю, с учётом металлического оптимизма производителя.

Толстяк пыхтел.

Причём пыхтел с такой самоотдачей, будто не килограммовые гантели поднимал, а вытаскивал застрявший в болоте трактор вместе с прицепом. На каждый подъём у него приходилось отдельное «фух». На каждое опускание — ещё одно. Лицо налилось потом, лоб блестел, щёки ходили ходуном. Дышал он будто паровоз на подъёме. Последний подход он вообще завершил с таким рыком, будто сейчас сорвал мировой рекорд, после чего с победным видом уронил гантели на пол.

Гантели звякнули до смешного скромно, словно кто-то уронил связку ключей.

Я невольно хмыкнул про себя. За само желание заняться собой мужику, конечно, зачёт. Лишний вес сам себя не испугается. Только с такими весами он, дай бог, килограмма два ближе к пенсии сбросит, и если по праздникам не срываться на пирожки.

Толстяк, кстати, заметил меня боковым зрением сразу. Только сделал вид, что увидел позже. Сначала добил героический выдох, расправил плечи, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и только потом повернул голову.

— О, здорово, Михалыч, — хмыкнул он. — А ты тут какими судьбами?

Я посмотрел на него совершенно серьёзно.

— Тренироваться пришёл.

Он моргнул, потом усмехнулся как-то уж слишком злорадно.

— А-а-а… Так ты же мне недавно говорил, что тренировки — это для слабаков. И физическая активность тормозит деятельность мозга.

— Ну говорил, — ответил я. — А теперь вот решил марафет себе навести, а то ручку стало со стола тяжело поднимать.

Толстяк заржал коротко и с удовольствием.

— Хорошо сказал, — признал он и смерил меня взглядом, в котором сквозило превосходство. — Только поздновато. Тут, брат, уже капитальный ремонт нужен, а ты с косметики начал.

Я подошёл ближе, остановился рядом с лавкой и кивнул на гантели.

— Слушай, а тебя как зовут?

Он аж обомлел сперва.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Магомед-Шарип.

Во как. Я не удержался и покосился на него. Спрашивать ничего не спрашивал, хотя хотелось. Толстяк же пожал плечами буднично.

— Мама в своё время Востоком увлекалась.

— Сильно, смотрю, увлекалась.

Он покосился на меня, чуть помедлил, потом всё-таки сказал:

— А вот фамилия у меня самая что ни на есть обычная русская. Ломов.

— Вот это я понимаю, — сказал я. — Полнота образа.

— Сам тащусь, — ответил он и вытер шею полотенцем. — В школе учителя обычно зависали. Пока журнал откроют, пока лицо ко мне поднимут, пока обратно вниз глянут. У некоторых прям короткое замыкание случалось.

Я усмехнулся. С ним было довольно легко. В толстяке не чувствовалось вражды, только добродушное желание почесать языком и уколоть ближнего ради поддержания тонуса в коллективе.

— Ну давай, Роман Михайлович, занимайся, — сказал он, оглядывая меня целиком. — Глядишь, твои веточки, — тут он кивнул на мои руки, — в стебельки превратятся.

— Смотрю, ты в ботанике силён.

— По должности положено, — отозвался он.

Потом подошёл к зеркалу, встал к нему полубоком, приподнял руки и напряг бицепсы. Бицепсы, надо сказать, в его исполнении выглядели скорее как добрые намерения, только его это нисколько не смущало.

— Мне, конечно, в этом плане чуточку проще, — сообщил он и сам же засмеялся.

— Да уж вижу, — сказал я. — Генетика, дисциплина…

Он фыркнул.

— Завидуй молча, Михалыч.

Магомед-Шарип снова посмотрел на себя в зеркало и остался увиденным доволен. Он снова хохотнул, махнул полотенцем и двинулся к выходу лёгкой переваливающейся походкой.

Я проводил его взглядом, потом посмотрел на гантели, на зеркало, на своё отражение.

— Ладно, стебельки так стебельки. С чего-то начинать всё равно надо.

Элеонора Филипповна по-прежнему гоняла своих девчонок. Я же остался один на один с главным вопросом вечера: и с чего, собственно, начинается возвращение мужчины в форму, если в наличии у него тело, которое до недавнего времени всерьёз считало подвигом быстрый подъём по лестнице.

Я посмотрел на свои руки, потом на стойки, на скамью, на тренажёры.

— Ну что, Роман Михайлович, нужно нам с тобой будет поработать над техникой по индивидуальной программе.

Шутки шутками, а положение было честное и простое. Это тело не знало того, что знал я. Связки другие, дыхалка другая, спина другая, руки вообще как у человека, который всю жизнь поднимал максимум чашку, планшет и сложные вопросы детской психики.

Я начал с разминки. Плечи покрутил, локти, шею осторожно размял и спину потянул. Несколько раз присел, чувствуя, как всё внутри отзывается скрипучим недовольством. Рома, судя по ощущениям, с организмом общался редко и преимущественно в жанре «потерпи ещё чуть-чуть». Поясница ворчала, плечо после встречи с Элеонорой ещё хранило в себе память о тяжёлом женском прикосновении. Я подошёл к одному тренажёру, к другому, потрогал рукояти, проверил, как они ходят, сел, встал, снова отошёл.

Нет, вся эта техника, конечно, была умная… Только начинать хотелось с чего-то понятного. С вещи, где человек сам себе хозяин. Мой взгляд остановился на скамье для жима.

— Во, — пробормотал я. — Старые добрые переговоры с железом.

Я подошёл ближе, провёл ладонью по грифу, прикинул глазами стойки и невольно вспомнил, как раньше жал. В старом теле я и после полтинника спокойно работал на уровне кандидата в мастера спорта. Тело охотно слушалось. Спина держала. Кисти не гуляли. Лёг, собрался, сделал. Всё было по делу.

С нынешним богатством разговор предстоял другой. Весить Рома, по моим прикидкам, должен был где-то шестьдесят пять. Может, шестьдесят три, может, шестьдесят шесть, только точно не человек-гора. Я ещё раз оглядел себя и решил, что начну с половины веса тела. Логика в этом была. Не должен же я под половиной собственной массы умереть на первой тренировке. Обычно такой вес и рекомендуют новичкам.

Пока я собирал штангу, в зале сменилась музыка. Из колонок поползло что-то современное:

— Качаю вечером, качаю днём

Качаю в самолётах, качаю за рулём… надо подкачаться! Надо, надо подкачаться…

Элеонора, оставив девчат тянуться под музыку, отошла от своей группы и направилась к соседней штанге. Остановилась, растёрла ладони, покрутила плечами и по-хозяйски начала набирать вес. Я сначала просто смотрел. Потом присмотрелся. Потом у меня дёрнулся глаз.

Эта баба-конь уверенно навесила на гриф блины. Легла на скамью, сняла вес и пошла жать.

Я прикинул вес и понял, что рядом с её штангой мои будущие «блины для разогрева» будут смотреться очень грустно.

Потом она спокойно вернула штангу на стойки, села, вытерла шею полотенцем и покосилась в мою сторону.

— Роман Михайлович, а вы сколько от груди жмёте?

— По настроению, — ответил я.

Она хмыкнула, ещё раз окинула меня взглядом, потом мой гриф и сказала с ленивой улыбкой:

— А я-то думала, вы серьёзный человек. А ты, Роман Михайлович, все-таки, Ромашка. Бабу породистую, как я, на руки не поднимешь уж наверняка.

Вот тут у меня всё и включилось.

Я это услышал и понял, что к «блинам для новичков» уже не пойду. Всё. Мужское упрямство заиграло мгновенно и без согласования с головным офисом. Если Элеонора Филипповна тут работает с железом всерьёз, а я сейчас рядом повешу два блина по десять килограммов… можно сразу просить в лагере новый бейджик: «Ромашка. Психолог декоративный».

Недолго думая я добрал вес и повесил блины — по два на сторону, суммарно пятьдесят килограммов. Может и дурость, конечно, но что я мешок цемента не подниму? Не настолько же моё нынешнее тело безнадёжно, да и договариваться с Элеонорой надо по спортзалу…

— Ладно, — пробормотал я.

Лёг на скамью, устроился, упёрся ногами в пол. Гриф в руках лежал знакомо, приятно, только ладони у Ромы были мягче, чем мне бы хотелось. Я вдохнул, снял штангу со стоек и сразу почувствовал, что на вытянутых руках уже тяжеловато.

Это был нехороший сигнал.

Только отступать уже не хотелось.

— Поехали…

Я начал опускать штангу. Медленно, честно и очень собранно. На первом повторе ещё держал лицо. На втором уже понял, что тело разговаривает со мной в неприятной, но убедительной манере. На третьем руки дали понять, что «ехать» они уже никуда не собираются и начали отвечать дрожью. На четвёртом подходе я уже понял, что поторопился с выводами о мешке цемента…

— Давай… — процедил я сквозь зубы и опустил штангу ещё раз.

Вниз она пошла уверенно. Вверх… не очень. Я выжал до середины и почувствовал, как руки начинают гулять. Штанга затряслась, локти поплыли, грудь вспыхнула тяжёлым огнём, а дальше стало понятно: всё!

Я рванул ещё раз, только вес не поднялся, а наоборот, пошёл обратно вниз. Медленно, неприятно, с унизительной неотвратимостью.

— Твою мать… — выдохнул я, когда штанга уже падала на меня.

Тут сбоку мелькнула тень.

— Держись!

Элеонора подхватила гриф, как если бы подхватила соломинку, и вернула штангу на стойки. Только после этого посмотрела на меня сверху вниз.

Я выпустил воздух, которого, оказывается, успел набрать полные лёгкие, и несколько раз кашлянул, садясь на скамье. Грудь неприятно ломило, руки дрожали, в голове стучала одна честная мысль: да, Михалыч, на старом бензине ты далеко не уедешь.

Элеонора хлопнула меня по плечу.

— Ромашка, тебе бы психологией заниматься, а не в зале дурить.

Я сел ровнее, потёр грудь и мрачно буркнул:

— Я, может, многозадачный.

Элеонора фыркнула.

— Пока ты многопадачный.

Я поднял на неё глаза. Она смотрела с усмешкой, только злорадства в ней не было. Скорее рабочий вывод тренера, который в очередной раз вытащил гордого идиота из-под собственной самоуверенности. Не очень вдохновляло, что этим идиотом был я.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, — ответила она.

С этими словами она развернулась и пошла обратно к своим девчонкам, которые уже косились в нашу сторону с живым интересом. Элеонора махнула им рукой:

— Работаем, красавицы, не отвлекаемся.

Я посидел ещё пару секунд, перевёл дыхание и зло усмехнулся самому себе.

— Блин, — пробормотал я. — Ну ничего. Москва тоже не сразу строилась.

После этого я встал и уже без всяких геройств начал снимать блины. Один убрал, второй убрал, оставил тридцатку.

Потом снова лёг на скамью, выставил руки, собрался и снял штангу.

Вот теперь разговор пошёл другой.

Вес чувствовался. Грудь работала. Плечи включились. Руки дрожали на последних повторах, дыхание сбивалось, только штанга шла как надо. Вниз — под контролем. Вверх — с усилием, с трудом, зато поднималась.

Я сделал подход, аккуратно вернул штангу на стойки, посидел, вытер ладони о шорты и повторил ещё раз. На втором уже начало поджигать мышцы как следует. Грудь налилась тяжестью, руки стали ватными, по спине заструился пот. Нормальная работа. Такая, после которой не стыдно.

Музыка в колонках продолжала бубнить, Элеонора командовала своими, а я сидел на скамье, тяжело дышал и чувствовал, как внутри становится спокойнее.

Ничего страшного не произошло. Просто пришлось быстро и по факту признать реальный расклад. Ну в смысле тот, что был ещё реальнее реального.

К себе я возвращался уже с приятным чувством усталости — мышцы гудели и приятно ныли.

Вернулся в общагу, или как это тут называли, кампус. С горем пополам справился умным кодовым замком на дверях, который на этот раз всё же считал мою физиономию. Но когда поднялся на этаж, вышел из лестничного пролёта в коридор… там заметил тени у стены. Потом услышал короткое шипение и приглушённое хихиканье.

Я сразу сбавил шаг и пошёл тише. Подкрался, прижимаясь к стене и заглядывая из-за угла так, чтобы меня не срисовали раньше времени.

Картина открылась душевная.

Возле моей двери крутились трое охломонов из красной группы. Один стоял на стрёме и периодически оглядывался по сторонам с напряжённым видом. Второй как раз хихикал в кулак. Третий, самый деловой, с баллончиком в руке, выводил на двери крупными буквами: «Рома лох».

Причём буква «о» у него уже начала превращаться в… имитацию мужского полового органа.