Глава 18

Я постоял ещё секунду, дал художнику довести замысел почти до финала, потом подошёл сзади и ровно в тот момент, когда он дорисовывал последние штрихи, отвесил ему подзатыльник.

— Саечка за испуг!

Удар вышел смачный. Пацан вздрогнул всем телом, рука у него ушла в сторону, баллончик взвизгнул, и струя краски ударила прямо в морду его же напарнику.

— Ай, твою мать! — заорал тот, шарахаясь назад и хватаясь за лицо.

— Ты чё, дебил⁈ — завопил художник, ещё не поняв, откуда прилетело.

Третий обернулся, увидел меня и сразу осёкся. Все трое замерли так дружно, будто кто-то врубил в коридоре стоп-кадр.

Я спокойно посмотрел на дверь с рисунком, который уже вышел достаточно понятным, чтобы не оставлять пространства для трактовок.

— Два дебила — это сила, — хмыкнул я. — А три дебила — это мощь?

Они сразу загалдели, перебивая друг друга.

— Да это мы так, Роман Михайлович…

— Случайно…

— Мы вообще хотели вашу дверь подкрасить…

— Я заметил, пацаны, — сказал я. — И помимо того чтобы покрасить, решили ещё и живописью заняться.

Я кивнул на надпись и на художественную букву.

Тот, что получил краской в лицо, лихорадочно тёр щёку рукавом. Художник с баллончиком прятал руки за спину. Третий, долговязый, старался держать выражение лица «я вообще мимо шёл», только выходило у него так себе.

— Роман Михайлович, вы только Елене Сергеевне не говорите, — выпалил долговязый. — А то она нас потрохами сожрёт.

Я скрестил руки, набрал полную грудь воздуха и резко выдохнул.

— Ну можно на эту тему подумать. Раз вы пришли мне дверь покрасить, то, пожалуй, этим с вами и сейчас займёмся.

Они переглянулись.

— А это… — осторожно кивнул художник на надпись.

Он замялся. Потом рядом тут же встрял второй, всё ещё перепачканный краской.

— Это совсем не то, что вы подумали, Роман Михайлович. Это про… про… про другого Рому!

Я медленно повернул голову к нему.

— Да?

— Да нет, это про вас, только «ло» — это не лох. Мы просто сократили, — попытался отбрехаться художник.

— Сократили что?

Видно было, как у пацанов в голове судорожно ищется слово, где подряд стоят нужные буквы и при этом не хочется получить по шее.

Наконец художник, собрав остатки вдохновения, выдал:

— «Ловкий»!

Я не сразу ответил. Посмотрел на надпись, улыбнулся.

— «Ловкий»?

— Ну да, — оживился он, почувствовав надежду.

— А хрен вместо буквы «о» — это тоже про ловкость?

Тут пацаны дружно притихли. С ответом на этот элемент композиции у них дела шли хуже.

Я перевёл взгляд на самого говорливого. У художника на лице, ближе к брови, уже была мелкая наколка — какая-то чёрная дрянь из подростковой бравады. Я с трудом, но прочитал слово fuck.

— А-а-а, вот оно что, — сказал я уже с «полным пониманием». — Ну тогда вообще вопросов нет. У тебя вон уже на морде набит твой жизненный девиз, так почему бы ещё чем-то, чем ты этот девиз будешь реализовывать, не добавить? Только не на вторую бровь, а прям на лоб.

Пацан аж отступил к двери.

— Да вы чё, Роман Михалыч…

— Да ладно вам, — сразу сдулся долговязый. — Мы же пошутили.

— Так и я шучу.

Я протянул руку.

— Баллончик дай.

Художник нехотя вложил его мне в ладонь.

— И что вы будете делать? — спросил он с осторожностью.

Я повертел баллончик в руке, потом посмотрел на дверь ещё раз. Надпись получилась кривая, жирная, с потёками. Фаллос вместо буквы тоже вышел нерешительный, будто автор в последний момент сам засомневался в художественной ценности проекта.

— Ну ладно, — сказал я после паузы. — Раз в этом и правда ничего такого нет, я так и быть поверю и закрою на это глаза.

У них на лицах сразу мелькнуло облегчение. Рано.

— А вы доделаете то, что и хотели. Покрасите мне дверь хорошенечко. Чтобы как новая была.

Облегчение тут же сдохло.

— Чего? — переспросил художник.

— Дверь покрасите, — терпеливо напомнил я. — Мою. Вы же пришли её покрасить. Я ценю инициативу. Люблю, когда молодёжь занята делом.

— У нас краски столько нет, — тут же сказал долговязый.

— Значит, принесёте.

— Откуда?

— Это уже интересный вопрос. Начинайте думать. Мозг, говорят, тоже мышца.

— Роман Михайлович, ну хорош…

— Я серьёзно, — сказал я. — Сейчас идёте, добываете всё, что нужно, и красите мне дверь. Целиком. Чтобы следа от вашего искусства не осталось. И ручку тоже протрёте, а то она уже вся в этой дряни.

Пацаны ещё помялись. Поняли, что выскочить из расклада уже не выйдет. Потом долговязый предпринял последнюю попытку:

— А если мы потом, Роман Михалыч?

— Нет.

— А если утром?

— Тоже нет.

Художник скривился.

— Вы какой-то злой сегодня…

— Короче, так, — перебил я. — Один идёт за краской. Один — за тряпкой и чем-нибудь, чем можно дверь нормально вытереть. Один остаётся здесь, чтобы я не скучал и чтобы мне не пришлось ловить вас по территории с криками «ловкие, ко мне».

— Почему я? — сразу спросил тот, кому досталось краской из баллончика.

— Потому что у тебя уже лицо тематическое, — ответил я, кивнув на следы краски. — Ты сегодня назначен бригадиром.

— Да блин…

— Идите, — сказал я двум другим. — Бегом. Время пошло.

Пацаны сорвались с места. Мы с бригадиром остались у двери вдвоём. Он стоял, ковырял носком пол и старательно не смотрел на меня.

— Как тебе шедевр? — спросил я, кивнув на надпись.

— Да херня получилась, — буркнул он.

— Слава богу, самокритика есть.

— Мы думали, смешно будет.

— И было, — признал я.

Он против воли хмыкнул, потом тут же сделал серьёзную физиономию. Минут через десять из конца коридора донеслось топанье, сопение и приглушённая ругань. Двое корешков вернулись. Один тащил банку краски и кисть, второй — тряпки, какой-то растворитель и газету.

— Нашли, — мрачно сказал долговязый.

— Всё, господа оформители, приступаем. Один шкурит и вытирает. Один красит.

— А я? — спросил долговязый.

— Ты… — я пожал плечами. — Кисточку в краску макай.

Пацаны загудели, но взялись. Сначала нехотя, кое-как, с обречёнными лицами. Потом втянулись.

Я стоял рядом, смотрел и чувствовал почти профессиональное удовлетворение. Вот это было правильно. Пришли сделать гадость — ушли с навыком малярных работ и новым пониманием, как работает эта непростая штука под названием жизнь.

Ещё минут через десять дверь уже выглядела заметно приличнее. Надпись исчезла. Новый слой краски лёг как следует. Для троих малолетних диверсантов, пойманных на месте преступления, результат получался вполне уважаемый.

Я отошёл от двери, оценил работу и сказал:

— Ну вот. Совсем другое дело. Красота.

— Можно идти? — спросил долговязый.

— Пока рано. Ещё раз пройдёте вторым слоем и валите на все четыре стороны.

Пацаны снова принялись за дело и как раз домазывали второй слой у нижнего края, когда в коридоре послышались быстрые шаги.

Я ещё раньше научился различать походку Елены Сергеевны. Каблуки у неё отстукивали морзянкой: опасность.

Пацаны тоже синеглазку узнали. У художника кисть чуть замерла в воздухе. А двое остальных замерли, быстро втянув головы в плечи. У всех троих на лицах проступило одинаковое выражение: всё, приехали.

Я, наоборот, даже не шевельнулся. Стоял у стены и смотрел, как пацаны докрашивают дверь.

Леночка резко появилась из-за поворота, с уже набранным в лёгкие воздухом для начала разгона.

— Так, это ещё что у вас тут… — начала она на ходу и почти вышла на нормальную рабочую громкость.

Потом увидела картину целиком и запнулась. Увидела-то она отнюдь не гогочущих дебилов, портящих казённое имущество. Леночка увидела троих пацанов, которые молча и довольно старательно красили мою дверь.

Она остановилась посреди коридора и зависла. Я почти видел, как у неё внутри сталкиваются две версии реальности. В первой красные гадят, хамят и рисуют похабщину. Во второй они же чинно красят дверь психологу. Вторая версия у неё явно шла как брак заводской сборки.

Пауза повисла хорошая. Сочная.

Пацаны в эту паузу вкалывали с такой старательностью, какой я у них до сих пор не наблюдал. Видимо, каждый понимал: если сейчас перестать красить, то иллюзия развалится и дальше пойдёт обычный сценарий с разносом, криками и списком последствий.

Я кашлянул для приличия и совершенно спокойно сказал:

— Елена Сергеевна, вам, может, тоже что-то нужно покрасить или починить? Вон у меня пацаны, оказывается, рукастые. И с удовольствием вам помогут. Да, пацаны?

Троица ответила хором и с таким энтузиазмом, что в другой ситуации у меня бы слеза умиления навернулась.

— Да!

Елена Сергеевна перевела взгляд с меня на них, растерянно хлопая глазами. Синеглазка явно пыталась понять, в чём тут фокус и где подвох. В какой момент в принципе надо начинать орать? Вот только подходящее место для ора нигде не находилось.

— Что… здесь… происходит? — спросила она наконец, медленно, почти по слогам.

Я пожал плечами.

— Трудовое перевоспитание в щадящем режиме. Пацаны проявили инициативу по части оформления дверного полотна, потом осознали, что готовы применить свои таланты в мирных целях. Теперь вот исправляют.

Художник в этот момент так сильно стиснул зубы, что я услышал скрип.

Елена Сергеевна снова захлопала глазами. Подошла ближе ко мне и шепнула на ухо:

— Красные… исправляют? — переспросила она с недоверием, будто ей сказали, что волки перешли на овсянку.

— Как видите, — ответил я. — Причём довольно бодро. Если надо, могу потом прислать их к вам на хозяйственные задачи. Потенциал у коллектива открылся неожиданно широкий.

— Мы очень… хозяйственные, — выдавил бригадир.

Я повернул к нему голову.

— Громче, я что-то не расслышал.

Он побелел и повторил уже отчётливее:

— Мы очень хозяйственные, Роман Михайлович.

— Вот, — сказал я Елене Сергеевне. — Сами слышите.

Я прекрасно понимал, откуда у пацанов проснулась покладистость. Синеглазку здесь не любили за то, что она «стучала» родителям мажоров в чат. В общий чат. И вот этой нелюбовью я ловко воспользовался. Ну а что — говорили пацаны, что я ловкий, так надо соответствовать.

Елена Сергеевна фыркнула. Это фырканье было смесью раздражения, недоверия и какого-то нового, ещё не оформленного беспокойства. Её привычная схема затрещала прямо у неё на глазах. Обычно-то всё было понятно: красные гадят, взрослые ловят и орут, а красные огрызаются. А тут куратор пацанов стоял у стены с видом бригадира участка, а красные пахали как студенты на практике, и никто не возмущался.

Леночка думала секунд пять, а потом аккуратно взяла меня под локоть и отвела чуть в сторону, чтобы пацаны не услышали нашего разговора.

— И давно у вас такие чудеса? — спросила она.

— Да какие чудеса, — ответил я. — Просто правильная постановка задачи.

— Угу, — ответила она так, что сразу стало ясно: верить на слово она не собирается. — И ребята сами, значит, решили помочь? Вчера они вам непотребства на двери писали, а сегодня значит…

Она осеклась и посмотрела на пацанов. Потом решительно подошла ближе к красным.

— Он вас заставил⁈ Ребята, говорите правду и ничего, кроме правды!

Пацаны замерли. Тут у них началась самая сложная часть программы: надо было соврать так, чтобы не вызвать у неё мгновенного желания копнуть глубже, и при этом не сказать ничего, за что я потом устрою им вторую смену в художественной школе.

Долговязый решился первым.

— Да ну вы что…

— Елена Сергеевна, — подхватил художник, старательно глядя куда-то в район дверной петли. — Мы это… увидели, что дверь в неидеальном состоянии. И решили помочь.

На слове «помочь» его чуть не перекосило. Я это оценил.

— Какие вы заботливые, — сказала Леночка сухо.

— Очень, — вставил я. — Коллектив растёт на глазах.

Она опять посмотрела на меня. Смотрела долго и внимательно. Уже не так, как на уставшего лагерного психолога, которого можно отодвинуть плечом вместе с его методичками. В её взгляде появилось что-то настороженное. Скорее профессиональный дискомфорт. Синеглазка видела перед собой явление, которое пока не укладывалось в её привычные инструкции, а значит, за ним стоило следить.

— Ясно, — сказала она наконец.

Ещё раз окинула взглядом дверь, банку, кисть и троих красных. Но не увидела ничего, кроме очевидного: красные реально работают руками и делают это под моим присмотром.

— Работайте, раз уж начали, — сказала она.

— Так точно, — отозвался я.

Леночка ещё секунду постояла, потом развернулась и пошла дальше по коридору к своей двери. Я дождался, пока она хлопнет дверью, и повернулся к пацанам.

— Ну что, мастера, — сказал я спокойно. — Перерыв окончен. Давайте добивать. А то сейчас ещё кто-нибудь выйдет, и мне уже неудобно будет вас рекламировать как элиту отделочных работ.

Художник мрачно повёл кистью по краю.

— Я вас, Роман Михайлович, когда-нибудь тоже подловлю.

— Обязательно, — кивнул я. — Только сначала дверь докрась ровно. Подлянка подлянкой, а халтуру я не люблю.

Когда мои юные маляры наконец закончили и свалили переваривать жизненный урок, я зашёл к себе и первым делом закрылся. После всей этой беготни, краски, подзатыльников, Елены Сергеевны и общественно полезного труда мне вдруг особенно остро захотелось самого простого: смыть с себя день, постоять под горячей водой и хотя бы десять минут ни с кем не разговаривать.

Я прошёл в ванную, включил душ и полез под струю.

Вода ударила по плечам. Сначала кожа аж сжалась, потом отпустило. Из мышц понемногу уходила заловая тупая тяжесть. Грудь после истории со штангой ещё ныла, руки отзывались глухой усталостью, но это была «правильная» усталость. Я постоял, упёршись ладонями в плитку, дал горячей воде пробежать по спине и голове и какое-то время просто молчал.

Потом выключил воду, вытерся, натянул чистое и, выйдя в комнату, сел на кровать. Взял телефон, откинулся и выдохнул. Есть захотелось так, что в животе начало крутить. До этого я перебивался на ходу — съел пару шоколадных батончиков, что лежали в ящике рабочего стола. Но после тренировки есть захотелось с удвоенной силой. А тут ещё, как нельзя кстати, на экране телефона всплыла реклама доставки еды. Я ткнул в рекламу, чисто посмотреть, что за наглость такая лезет в телефон в самый уязвимый для мужика момент — когда он голодный, уставший и после душа уже почти согласен продать родину за тарелку горячего.

Экран мигнул, и передо мной развернулась целая харчевня.

Я даже телефон чуть от лица отодвинул и снова поднёс ближе. На экране были фотографии еды. Полноценные. Цветные, сочные. С таким видом, будто всё это уже стоит у меня на столе и только ждёт, когда я перестану тормозить. Какие-то боулы, роллы, поке, воки… Всё это можно было не только смотреть, но и тут же тыкать пальцем, собирая себе обед как боекомплект.

Я хмыкнул.

Вот она, значит, цивилизация. В девяностых ради такой роскоши надо было либо знать место, либо знать человека, ну или самому ехать чёрт знает куда. А тут у меня в ладони сидел целый кабак и сам уговаривал меня взять картошку по акции.

Сверху весело горела надпись про бесплатную доставку.

Я перечитал её дважды.

— Бесплатно, значит.

Телефон, конечно, мне ничего не ответил, только радостно показал таймер, сколько ещё продлится эта подозрительная щедрость.

Я сразу начал искать, где они меня хотят надуть. Должен же быть подвох. Ну не бывает так, чтобы тебе привезли еду через весь город просто из любви к искусству. Где-то должны были сидеть мелкие буквы, комиссия, сервисный сбор. А ещё топливный, дождевой, ночной, утренний, «мы просто очень хитрые» сбор. Я полез в условия, в карточку ресторана, в итог заказа, в корзину…

— Нет, подождите, — пробормотал я. — Так не бывает.

Ну есть, между тем, хотелось всё сильнее. Я нажал на бургер — мне вылезло, из чего он состоит. Нажал на суп — мне показали граммовку. Нажал на картошку — предложили выбрать размер.

Я листал меню и чувствовал, как желудок начинает вести отдельную агитационную кампанию. Там уже давно победила партия «бери всё».

Сначала я выбрал солянку с доставкой на дом. Ткнул в фотографию. Добрал бургер. Потом решил, что одного бургера с супом мало. Взял ещё курицу. Посмотрел на корзину и добавил морс.

Потом увидел, как приложение ласково предлагает мне «добавить к заказу ещё сырный соус всего за…» и понял, что разговариваю с очень опасной системой. Она не давила, соблазняла. Причём делала это грамотно. Просто знала, где мужик слаб.

— Хорошо работаешь, тварь, — сказал я телефону и добавил соус.

Дальше началось самое интересное. Надо было оплатить.

Вот здесь я уже насторожился серьёзно. У меня там уже была привязана карта. Не моя, конечно, а предыдущего владельца этого тела. Чёрт его знает, что это значило, но я ткнул «оплатить заказ». На экране высветилось «Заказ принят».

Всё.

Телефон пиликнул и показал, что ресторан начал готовить. Я откинулся на кровать, положил руку на живот и усмехнулся. Очуметь!

Устроившись поудобнее и ожидая доставку, я всё-таки открыл ту самую запрещённую розовую сеть. Сеть встретила меня привычной липкой нарядностью. Всё там было слишком гладкое, цветное, рассчитанное на то, чтобы человек подольше не уходил. Только я туда лез не развлекаться.

Первым делом я проверил, была ли в сети Фатима.

Её снова не было.

Я посмотрел на время последнего захода. Неприятное ощущение сразу вернулось.

Я посидел ещё несколько секунд, глядя на экран. Следом вышел из сообщений, и в рекомендациях вылезла фотография. Один из моих бывших учеников — Славик Клименко стоял на ней рядом с красивой женщиной. Снято было на каком-то празднике или выезде: оба нарядные и довольные. Вид у Славика был такой, словно он наконец-то дожил до той версии собственной жизни, которую в юности рисовал себе в самых наглых мечтах.

Женщину я узнал сразу.

Та самая девчонка, по которой он когда-то сох как ненормальный. Я даже усмехнулся.

— Опа, — сказал я тихо. — Ну и хорошо. Молодец. Всё-таки дожал.

Девчонка и правда была видная. Ухоженная, красивая, спокойная. Я задержался на снимке дольше, чем собирался. Просто приятно было увидеть, что у парня всё получилось. Сох он когда-то по ней до полного идиотизма, а теперь стоит рядом.

Под фотографией уже светились сердечки.

Целых сто две штуки. Причём ставили их не только женщины, что ещё можно было как-то понять по инерции старого мира, а вообще все подряд. В том числе мужики. Я даже подвис.

— Это что ещё за цирк… — пробормотал я, вглядываясь в экран.

Ставить сердечко мужику у меня внутри как-то не укладывалось. Сердечко — штука подозрительная. Слишком слащавая и розовая по самой своей идее. Я даже палец над экраном подержал и убрал. Потом посмотрел внимательнее и понял, что тут это просто местный универсальный значок в духе «фото нравится», «вижу», «одобряю», «живите хорошо, паразиты».

— А, вот вы как это испохабили, — сказал я. — Ну ладно.

И тоже поставил сердечко.

После этого открыл комментарии. Народ там работал по привычной программе: «красивые», «счастья вам», «огонь», «лучшие», какие-то огоньки, хлопушки. Я пролистал вниз, почитал, усмехнулся и вдруг понял, что хочу написать сам.

Только не дежурную банальщину. Нужно было написать по-человечески. От души. И при этом так, чтобы в этом чувствовался характер.

Я набрал первую фразу, стёр. Потом вторую, тоже стёр. В итоге написал:

«Ну вот. Самую видную всё-таки себе и забрал. Береги».

Посмотрел на текст ещё раз.

— Идеально, — хмыкнул я и отправил.

Комментарий улетел вниз, в общую ленту. Я откинулся на подушку. Выключил экран, и несколько секунд просто смотрел в потолок.

Но только я успел нормально устроиться на кровати, как услышал за дверью странный звук.

Я сразу подобрался.

Телефон лёг на кровать сам собой. За дверью кто-то возился. Что-то тихо ширкало по полу.

Первая мысль пришла мгновенно и очень некстати. Блокнот прежнего хозяина тела я помнил слишком хорошо. Обрывки записей, нервные пометки, эта Фатима, про которую так и не было толком понятно — баба, проблема, любовница, свидетель или вообще ходячая катастрофа. Если с ней уже разобрались, то вполне могли прийти и по его душу. Точнее, теперь уже по мою.

Я медленно поднялся с кровати.

За дверью снова ширкнуло. Я шагнул к столу, схватил первое, что хоть как-то годилось под руку. Попалась тяжёлая металлическая закладка для книги — узкая, длинная, с острым краем.

Подошёл к глазку и осторожно посмотрел.

На площадке стоял парень в кожаной куртке. Чёрная, короткая, сидит плотно. Стрижка тоже короткая. Челюсть тяжёлая. Со стороны вполне можно было принять его за братка, который пришёл не очень вежливо поговорить. В руках он держал пакет. Он наклонился и положил его прямо перед моей дверью, так как обычно в девяностых закладывали чертову взрывчатку под тачку…