Глава 19

Я больше не ждал.

Резко открыл дверь, сбивая мужика с ног и впечатывая в пол у стены. Чтобы он не рванулся, прижал металлическую закладку к шее, ровно под челюсть.

— Тихо, — процедил я. — Только дёрнись.

Мужик захлопал глазами так искренне, что на секунду даже стало неловко. Руки он сразу поднял.

— Заказ привёз! — выпалил он. — Заказ! Еда! Брат, ты чего⁈

Я замер.

Он полежал подо мной, прижатый к стене, с поднятыми руками, с совершенно ошалевшим лицом, а рядом действительно валялся пакет с логотипом доставки.

— Какой ещё заказ? — спросил я, всё ещё не убирая закладку.

— Ваш заказ! — почти простонал он. — Бургер, солянка, картошка, морс… брат, я просто привёз!

Вот тут пазл в голове наконец сложился.

Реклама в телефоне, заказ и бесплатная доставка.

Я медленно убрал закладку от его шеи и отпустил.

Мужик тут же сел, потрогал горло и посмотрел на меня, хлопая глазами.

— Ничего себе у вас аппетит, — сказал он хрипло. — Я думал, вы есть хотите.

Я протянул ему руку. Курьер посмотрел на ладонь с явным сомнением, потом всё-таки взялся и поднялся.

— Извини, дружище, — сказал я. — Нервы.

— Вижу, — ответил он, поправляя куртку.

Я поднял пакет с пола, оглядел его ещё раз и только теперь окончательно выдохнул.

— Цел? — я покосился на мужика.

— Пока да, — сказал он. — Но в следующий раз я лучше на вахте оставлю…

Мужик попятился к лестнице, всё ещё косясь на меня с осторожностью, и добавил:

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

— Вы это… оценку высокую мне поставьте?

— Обязательно.

Я зашёл в комнату, закрыл дверь, поставил пакет на стол и покачал головой. Пакет был самый обычный. Бумажный, с жирным пятном снизу, с наклейкой, на которой что-то было напечатано мелким шрифтом. Где-то в приложении этого ресторана я видел возможность перевести курьеру чаевые. Открыл телефон. На экране появилось уведомление о том, что заказ доставлен, и как раз-таки то, что я искал, — предложение перевести курьеру чаевые. Я выбрал максимальный процент чаевых и подтвердил. Пусть будет в качестве компенсации за моральный ущерб. Ну и оценку мне тоже предложили поставить прямо здесь — я влепил пять звёзд, выключил телефон и положил на стол рядом с пакетом.

Так, ладно… обед у меня, конечно, не по расписанию, но пора есть.

Сел, подтянул пакет к себе и начал разбирать добычу. Аккуратно открыл, заглянул внутрь и начал доставать по одному.

Бургер, картошка, контейнер с солянкой, завёрнутый в фольгу… Я взял контейнер с солянкой, нашёл на крышке бумажку с названием, с ценой, с каким-то номером и временем упаковки. Всё подписано и по делу. Даже неуважительно как-то по отношению к моему жизненному опыту, блин… Даже соус не потеряли. Такая цивилизация расслабляет опасно быстро. Так что нечего удивляться, почему молодёжь стала изнеженной. Да потому что вы их так кормите, сволочи. После такого сервиса трудно мечтать о суровой жизни и закалённом характере.

Я открыл солянку, и тут уже совсем перестал спорить с эпохой. Пар из контейнера поднялся густой, горячий, с запахом мяса, копчёности и томата. Желудок моментально сжал мне внутренности и заявил, что все философские вопросы снимаются до первого насыщения.

Попробовал… эх, хорошо пошла!

И горячее всё ведь. А главное — чертовски вкусно.

Некоторое время в комнате существовали только я, мясо, сыр и соус. Бургер зашёл так, будто его готовили персонально под мою нервную систему. Я прожевал, запил морсом и ткнул пальцем в контейнер с солянкой.

— А ты вообще роскошь, — сказал я ей.

Потом попробовал и сразу понял, что сказал мало. Нет, конечно, это была не та солянка, которую делают в хорошем доме, когда кастрюля стоит долго, мясо не жалеют, а ложка потом почти вертикально стоит от густоты. Только для еды, приехавшей ко мне по звонку из стеклянной коробочки, это было уже неприлично хорошо.

Я ел и одновременно всё ещё слегка злился на себя за сцену в коридоре. Потому что реакция была честная, рефлекторная, из старого времени. Блокнот прежнего хозяина тела сидел в голове крепко. Фатима эта проклятая тоже. Плюс кожанка, возня у двери… Всё сложилось слишком быстро в плохую сторону. А потом на полу лежал парень с пакетом и говорил: «Заказ привёз».

Я усмехнулся и покачал головой.

Откинулся на спинку кровати с контейнером в руке, оглядел стол, заставленный коробками, пакетами и банками, и вдруг очень ясно понял одну вещь. Мир двадцать шестого года может сколько угодно раздражать меня своими мягкими рожами, словами про осознанность и привычкой всё обсуждать вместо того, чтобы иногда просто сделать. Только в одном вопросе он точно вышел вперёд.

Жрать тут организовали как большие молодцы.

Пока ел, решил немного покопаться в телефоне, чтобы получше эту приблуду изучить. Палец сам куда-то ткнул, и передо мной открылась лента коротких видео.

Сама идея уже выглядела странно. Ролик длиной в пару секунд, потом следующий, потом ещё один, и всё это идёт бесконечно — ни начала, ни середины, ни конца.

Первый ролик был про какого-то пацана, который с серьёзным лицом учил мир жарить яичницу «правильно». Я посмотрел секунд пять, фыркнул и пролистнул дальше. Второй оказался с девицей, которая под музыку что-то изображала лицом и руками. Смысл у этого выступления от меня ускользнул сразу и окончательно. Я ещё секунду подождал в надежде, что сейчас она хотя бы кому-нибудь даст пощёчину или уронит декорацию, потом опять смахнул вверх.

Третий ролик был про кота в солнцезащитных очках. Кот ехал на детской машинке под музыку. Тут я уже невольно задержался.

— Ага, — пробормотал я. — Вот это я понимаю, начальник транспортного цеха.

Потом пошло быстрее. Какой-то бородатый мужик жарил шматок мяса размером с табурет. Какая-то бабка ругалась с умной колонкой и проигрывала.

Я поначалу листал с недоверием. Почти с раздражением. Внутри всё время шла одна и та же мысль: ну что за чушь, кто это смотрит, зачем это вообще сделано, как у людей на это времени хватает. Только палец уже работал сам, и через какое-то количество роликов я с неприятным удивлением поймал себя на том, что листаю дальше почти автоматически.

Это была какая-то цифровая жвачка. Смысла в ней кот наплакал, пользы и того меньше, только она цеплялась за внимание с той наглостью, которой в моём старом мире не было. Там тебя хотя бы телевизор уважал настолько, чтобы между глупостями оставлять рекламные паузы. А тут паузы убрали как класс. Один дурацкий импульс сразу заменялся другим… хотя по поводу рекламной паузы я, признаться, малость поторопился. В ледующий момент очередное видео прервалось и началась реклама какого-то банка. Тут стало ещё интереснее. Мне предлагали либо дождаться положенные честные сорок секунд, чтобы продолжить просмотр. Либо давали второй вариант — для отсутствия рекламы оформить какую-то подписку премиум. Естественно, что я ничего оформлять не собирался. Хотя за такую опцию в моё время я бы не пожалел никаких денег. Ну-ка, заплати за кабельное с возможностью отключения рекламы. Может тогда получилось бы не видеть такой бред в виде новогоднего поздравления Мавроди…

Сорок секунд, казалось бы это всего ничего, глазами несколько раз моргнуть. Однако учитывая, что дурацкие ролики длились и того меньше, эти секунды теперь казались конкретной такой мукой, блин.

Я всё-таки решил дождаться окончания рекламной паузы, и как только она закончилась, начался ещё более дурацкий ролик, на котором курица… била льва.

Именно так. Курица. Льва.

Лев почему-то лежал на боку с выражением вселенского позора, а курица бегала вокруг него и отвешивала ему клювом такие резкие тычки, будто спрашивала за карточный долг с процентами. В кадре ещё и пыль летела красиво, и камера дёргалась по-киношному. А всё выглядело настолько гладко, что я даже завис на секунду.

— Блин, ну спецэффекты охренеть, — сказал я вслух.

Потом присмотрелся внимательнее и понял, что дело тут уже не в спецэффектах в старом смысле. Это была какая-то совсем другая дрянь. Нарисованная, собранная, выдуманная машиной или чёртом лысым, только сделанная так, чтобы человек не успел задать вопрос, зачем вообще курице бить льва и на каком этапе мы все согласились, что это достойно просмотра.

Следом пошёл ролик, где младенец с лицом взрослого мужика пел что-то в микрофон. Потом — качок с головой голубя.

— Твою ж мать… — сказал я.

И только сам тут же поймал себя на том, что снова листаю вверх. Вот это и было самым мерзким. Лента ничего толком не давала, только тянула дальше. Ни одной нормальной причины продолжать у меня не было, а палец всё равно работал. Я вдруг очень ясно увидел, как на этой штуке можно просидеть до утра вообще без всякого смысла, просто потому, что тебе бесконечно подсовывают новую ерунду, и каждая длится ровно столько, чтобы ты не успел по-настоящему возмутиться.

Я резко погасил экран и отбросил телефон на кровать.

— Хорош, — сказал я самому себе. — Так и до рассвета можно просидеть.

Я уже собрался укладываться и дать себе наконец полежать в темноте, когда экран коротко вспыхнул снова.

Сообщение пришло в личку.

Слышь, козёл, я тебе уши оборву, если ещё раз на мою бабу будешь заглядываться!

Я уставился в экран, потом невольно усмехнулся. Писал мой ученик, которому не понравился мой комментарий.

— Эх, знал бы ты, кому уши собрался обрывать… — пробормотал я.

В этом сообщении было всё, за что я когда-то Славика и ценил. Вспыльчивость, дурная ревность, прямой заход с ноги и святая уверенность, что именно он сейчас наводит порядок в мире. В молодости у него на всё был один ответ — кулаком в лоб. И, судя по сообщению, с годами кое-что в человеке так и не испортилось.

Я быстро набрал ответ. Даже думать особенно не пришлось. Пальцы сами вывели фразу, которой я пользовался с ними ещё тогда, в старые времена, когда у них на любой второй вопрос был шум, гонор и лишние движения.

У матросов нет вопросов.

Отправил и откинулся обратно на подушку. На губах сама собой держалась усмешка.

Славик узнал.

Сразу под сообщением появилась надпись, что собеседник печатает. Потом исчезла, но через долю секунды снова появилась. Потом опять пропала.

Надпись «печатает…» дёрнулась ещё раз. А следом, когда экран чуть обновился, что-то на секунду моргнуло, фотография профиля пропала, вместо неё вылезла какая-то унылая серая иконка. Я сначала даже не понял, что за хрень. Ткнул в переписку, назад, снова вперёд. Половина привычного вида интерфейса исчезла, строка ввода как-то криво потускнела, а потом система уже прямо сообщила, что я занесён в чёрный список.

Я пару секунд смотрел на это сообщение, потом хмыкнул.

— Такой же ревнивый, как раньше был.

Телефон я положил рядом, руки закинул за голову и какое-то время просто смотрел в потолок. После всей этой возни со спортзалом, дверью, красными и розовой сетью я думал, что отрублюсь за считанные секунды.

Только сон не шёл.

Я перевернулся на бок, потом на другой. Подушка вдруг стала неудобной. Одеяло мешало. Тело вроде устало, а вот мозг упорно продолжал гонять мысли о своей новой реальности. Весь этот новый мир жил на дешёвой показухе и мгновенной реакции на неё. А мне нужны люди, которые в нужный момент не расползутся по швам и не сядут на жопу от первого же реального давления.

Я полежал ещё минуту, уставившись в потолок, и понял, что дальше только хуже будет. Если я сейчас останусь валяться, мысли пойдут по кругу и пользы от них будет как от дохлой батарейки. В прошлой жизни у меня такие вещи лечились просто: если в голове начинался лишний гул, надо было поднимать тело и выходить на пробежку. На ходу всё вставало по местам быстрее. Лишнее отваливалось, нужное оставалось. А мне сейчас как раз надо было понять, что делать с красными. Как их урезонить, собрать и выбить из них дешёвую мажорскую труху, но при этом не превратить всё в цирк.

Я резко сел на кровати.

— Да ну его к чёрту, — сказал я вслух. — Надо башку проветрить. Пробегусь.

Собрался я ровно в том, в чём был. То есть никак. Туфли, брюки, рубашка. Уже в коридоре меня догнала запоздалая мысль, что вид у меня сейчас такой, будто бухгалтерию по ошибке отправили на норматив по кроссу. Я глянул вниз, на свои туфли, и скривился.

— Надо срочно где-то брать спортивную одежду. В туфлях, брюках и рубашке из меня бегун как из козла пианист.

Но пока есть, что есть.

На улице воздух был прохладнее, чем в корпусе. Сразу отрезвлял. Я спустился с крыльца и побежал.

Первые пару сотен метров шли терпимо. Организм будто не понял, что от него хотят, и по инерции позволил сделать вид, что всё под контролем. Потом контроль быстро закончился. После зала грудь ныла, руки налились тупой тяжестью, а ноги напомнили, что день у них уже был насыщенный и без ночных инициатив. Дыхание сбилось слишком рано. Буквально обидно рано. Я даже мысленно выругался.

Туфли мешали, брюки тянули движение, а рубашка почти сразу прилипла к телу. Но это полбеды, потому что очень скоро в боку начало колоть. Организм в целом явно сопротивлялся всей этой затее. Только останавливаться мне уже не хотелось. Не из красивых соображений. Просто если уж вышел, начал, то значит беги. Если такие моменты не перебарывать, то само по себе ничего меняться не будет.

Я пробежал мимо корпусов, аккуратных дорожек, фонарей и вылизанных кустов, потом свернул за забор. В темноте уже не было этой лагерной лакированности, которой здесь всё дышало днём.

И вот там, на бегу, у меня наконец начала выстраиваться простая мысль. Пора было вводить нормальную советскую дисциплину из пионерлагеря. Подъём, общий ритм, совместное движение, простые мужские правила, в которых пацаны с утра уже понимают: они не одни и не сами по себе, а в строю, в коллективе. Да, за общий темп тоже отвечают. Да, в этом новодельном загоне, который с советским лагерем имел общего разве что слово «лагерь», провернуть такое будет тяжело. Ещё тяжелее будет объяснить этим холёным детям и их родителям, что коллективизм для русского человека — это вообще-то не пустой звук и не советская музейная пыль, а нормальная прошивка, на которой в нужный момент люди и держатся. Только сложно — это ещё не невозможно. С чего-то всё равно надо было начинать.

С этими мыслями я и наткнулся на родник.

Вода выходила из земли у склона, рядом было влажно, притоптано, видно, что место живое. Я затормозил, тяжело дыша, согнулся, упёр руки в колени и постоял так несколько секунд, пока сердце не перестало долбить в уши.

Потом присел и сунул руку в воду. Меня аж дёрнуло — вода была ледяная. Я зачерпнул ладонью и плеснул себе на лицо. Меня прострелило бодростью так, будто кто-то коротнул всю внутреннюю проводку разом.

— Во-о-от, — выдохнул я и даже глаза на секунду закрыл.

Холод снял с головы липкий вечерний шум. Не полностью, только достаточно, чтобы мысли перестали толкаться и наконец выстроились в более-менее понятную очередь. Я сидел у родника, дышал тяжело, умывался этой колючей водой и вдруг почувствовал, что внутри начинает собираться решение.

Красные борзеют, потому что живут как хотят. Ритма нет. Нет рамки. Внутри только стая, понты и азарт на подлянку. С ними носятся, их уговаривают и создают комфортную среду, как будто из мальчиков собираются вырастить подарочные версии самих себя. Такое ощущение, что детей тут не к жизни готовят, а к съёмке в рекламе зубной пасты. Я вспомнил блондина с плаката в спортзале и поёжился.

И самая неприятная штука была в том, что родители этих мажоров весь этот формат доверительных разговоров как раз поддерживали и с удовольствием кушали красивые отчёты о том, какие их детки молодцы, как они раскрываются, учатся слышать себя и бережно проживают эмоции. Но тут я чуть притормозил мысль. Родители в данном случае — это чаще мамки, бабушки, тёти и прочая группа поддержки, которая любит красивую упаковку и правильные слова. А вот отцы…

Вот через кого и надо было стучаться в эту закрытую дверь.

Потому что отцы прекрасно понимали простую вещь, даже если давно её не проговаривали вслух. Будь они сами в девяностые такими же мягкими, рыхлыми и нежными, как их сыновья в двадцать шестом, ничем хорошим для них это бы не кончилось по определению. Их бы просто перемололо. И все эти разговоры про границы, чувства и личный комфорт хороши ровно до того момента, пока не разбиваются о реальность. В реальности же ценится другое. Собранность, выносливость и способность держать удар. Способность не расползтись.

Отцам не нужны были эти лагерные сказки про внутренний свет. Им нужен видимый результат.

Я зачерпнул ещё воды, плеснул себе на затылок и выпрямился. Постоял у родника, тяжело дыша, и мысль наконец собралась в нормальную, жёсткую схему.

Я хмыкнул.

Назад я побежал уже с другой головой. Тело всё так же ныло, бок тянуло, туфли по-прежнему были издевательством над бегом. Ничего чудесного со мной за эти минуты не случилось. Но вот принятое внутри решение — меняло всё.

Когда корпус показался впереди, я уже знал, что именно буду делать утром. В комнату я вошёл потный, злой, тяжёлый и при этом странно довольный. Сразу стянул туфли, брюки тоже отправились на стул. Я вытер лицо полотенцем, взял телефон и поставил будильник на пять утра.

Экран загорелся, цифры встали чётко.

05:00.

Я посмотрел на них несколько секунд и кивнул сам себе. После этого лёг. Тело ещё ныло, ноги гудели, только внутри уже была схема. И с этой схемой засыпалось совсем по-другому.

* * *

Будильник в пять утра вёл себя так, будто всю ночь копил претензии и решил высказать их разом. Я распахнул глаза, тут же почувствовал всё, что вчера успел натворить с собственным телом, и несколько секунд лежал, глядя в потолок. Спина ныла, ноги после зала тянуло, а подушка манила снова закрыть глаза, но я уже сел на кровати и спустил ноги на пол.

Пять лишних минут утром — это такая мелкая пакость самому себе, с которой обычно и начинается весь дневной развал. Я поднялся, дошёл до умывальника, сунул голову под холодную воду, фыркнул, вытерся кое-как и посмотрел на себя в зеркало. Вид был убедительный: опухшая морда человека, который сам придумал себе каторгу и теперь честно на неё явился.

Я взял кастрюлю, самую звонкую, что нашлась под рукой, сунул в неё столовую ложку и вышел в коридор. Корпус ещё спал. Пацаны жили на первом этаже, и потому я двинулся прямиком туда.

За окнами только серело, лампы горели тускло, полутёмный проход тянулся вперёд.

Я дошёл до комнаты красных, держа кастрюлю в руках. Что в лагере было устроено правильно — так это то, что всех мажоров из одной группы держали в одной большой комнате.

Я взялся за ручку, открыл дверь и рявкнул так, что даже сам немного взбодрился:

— Рота, подъём!

И сразу же зарядил ложкой в кастрюлю.