Глава 20

Грохот вышел отменный. Комната вздрогнула вся целиком. Пацаны начали вскакивать или с матом натягивать подушки на голову.

— Да пошёл ты нахрен! — донеслось слева.

— Ты охренел, Михалыч⁈ — добавили с дальней койки.

Ярик сполз с кровати наполовину, вылупился на меня одним сонным глазом. Глеб уже сидел на койке, щурился со злой рожей. Мирон из-под одеяла выдал такую матерную конструкцию, что я почти зауважал его творческий подход. Елисей натянул на голову край простыни и буркнул что-то неразборчивое.

Самых упорных пришлось лечить водой. Благо бутылка с минералкой стояла на тумбочке одного из пацанов. Я прямо на ходу плеснул водой на первую попавшуюся физиономию. Эффект был лучше любого педагогического совета. Парень подскочил так, будто его током ударило.

— Ты совсем⁈

Второй получил уже щедрее. Я перевернул бутылку прямо над его головой и лил до тех пор, пока пацан не вскочил. Он сел мокрый, злой, волосы торчком, а взгляд убийственный. Третий только открыл рот сказать что-то важное, но я плеснул ему в физиономию до того, как мысль успела оформиться. Через полминуты в комнате не осталось сонных. Остались взбешённые, мокрые и очень злые пацаны, что для старта дня было гораздо полезнее вялого овощного состояния.

Я поставил кастрюлю на тумбочку и наконец перешёл к сути:

— Значит так, красавцы. Сейчас будет пробежка. Потом я покажу вам одно замечательное место. Полезем в ледяную воду. Всё это Даня снимет на видео, и запись уедет вашим батям. Вот они это заценят куда сильнее всей вашей психологической дряни, которую тут обычно продают за большие деньги.

Разъярённые взгляды тотчас устремились на меня. Злость никуда не делась, вода капала с одеял и рож, только теперь у этого балагана появилось понимание, куда я их тяну.

— Это всё херня, — тут же выплюнул Глеб. — Никуда мы не пойдём.

— Да пошёл ты со своим лагерем, — добавил ещё один красный из его «могучей кучки», вытирая лицо майкой.

— Я обратно сейчас лягу, — прохрипел Леон.

— Ложись, — сказал я. — Потом лёжа тебя и снимем. Пусть батя посмотрит, что боевые качества у тебя отсутствуют напрочь.

Глеб провёл ладонью по лбу, посмотрел на мокрую руку и тяжело спросил:

— Ты серьёзно сейчас?

Я взглянул на него.

— Нет. Я вас водой для красоты поливал. Конечно, серьёзно.

Пацан скривился. Глебу с утра не нравилось вообще всё: моя рожа, кастрюля, сама идея пробежки и всё прочее. Только назад он уже не лёг. Тут сработал простой мужской закон: первым дать слабину в комнате, где все смотрят друг на друга, для такого, как он, было хуже утреннего расстрела.

— Да кто это вообще оценит? — бросил Елисей, вытирая воду с шеи. — Батя мой максимум скажет: «Сынок, ты совсем дурачок?»

— Смотря как снять, — ответил я. — Бодрые лица, холодная вода, ранний старт, дисциплина, мужская закалка. Ваши отцы это оторвут с руками и ещё попросят повторить.

— Может, и правда оторвут, — протянул Ярик, уже оживая на глазах. — Особенно если красиво монтажнуть.

— Вот! — сказал я.

Но остальные посмотрели на него с ненавистью.

Со своей койки Мирон проворчал:

— Вот это, конечно, утро мечты…

Он тоже ложиться не собирался. Сидел, ворчал и прикидывал, как поступить. Я дал красным пару секунд повариться в собственной злости, потом поднял ставку:

— Давайте так. Если я прав, делаем это теперь каждый день. Если не прав, я от вас отваливаю, и вы спите хоть до самого завтрака.

— Да ну… не может такого быть! — сказал Глеб. — Моя матушка потом директору голову за такое открутит…

— А батя будет аплодировать стоя, — перебил я пацана.

— Ну нет…

— Давай проверим? — предложил я.

Глеб задумался. Пацаны начали переглядываться. По факту они уже встали, и поспать дальше уже ни у кого бы не получилось. А я предлагал дело — сделайте то, что я предлагаю, и получите благодарных отцов. Ну или валите всё на меня, если им сегодняшнее утро не понравится и, как сказал Глеб, поднимется скандал.

Сам Глеб, как и другие пацаны из его шайки и, кстати, шайки Леона тоже, всё ещё смотрели на меня со злостью. Они прекрасно понимали логику происходящего.

— Ох, Роман Михайлович, ну и рискуете же вы — как говорит мой батя, — за такие шутки в зубах бывают промежутки, — сказал Леон со своей койки. — А я согласен!

— И я, — следом со своей койки поднялся Глеб, чтобы не отставать от своего главного конкурента.

Как по взмаху волшебной палочки, со своих коек начали подниматься и другие пацаны. Раз уж их лидеры впрягались в предложенное начинание, то им оставаться в стороне было не комильфо.

Поднялась и моя четвёрка. Причём молча, как будто бы мне даже доверяя.

— Риск, пацаны, — дело благородное, — сухо сказал я. — И я повторю, что весь гнев ваших отцов я беру на себя.

Пацаны начали хихикать: для них моя партия была проиграна, даже не успев начаться. Ну пусть смеются, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

— Но, — я поднял указательный палец, обводя красных взглядом поочерёдно. — чтобы у ваших отцов появилось больше аргументов пересчитать мне зубы, давайте договоримся, что вы делаете всё ровно так, как я говорю.

— Вообще не вопрос, — как под копирку и практически синхронно выпалили Глеб и Леон.

— Ну а раз у матросов нет вопросов, сейчас начнём, — вздохнул я.

Я глянул на дальнюю койку, где сидел Даня — мой партизан. Он моргал, смотрел на меня и, кажется, всё ещё не до конца понимал, что происходит.

Я подошёл к нему и отвесил лёгкий подзатыльник — ровно такой, чтобы мозг включился побыстрее.

— А ну-ка включи мне камеру на своём мобильнике, — сказал я.

Он хлопнул глазами.

— Нахрена?

— Затем, — сказал я. — Будешь у нас режиссёром. Не тупи.

— Я спал вообще-то…

Он на ощупь полез за телефоном, всё ещё сонный. Я дождался, пока он ткнёт в экран и поднимет камеру, потом вытащил из кармана коробок спичек.

— Так, внимание!

Красные уставились на меня уже с интересом. Я чиркнул спичкой. Огонёк вспыхнул ровно, начав жрать дерево.

— Пока горит — все оделись! — рявкнул я.

— Охренеть, — сказал Глеб и первым бросился к своим шмоткам.

— И не встать, — вставил Леон, делая то же самое.

Остальные пацаны тоже засуетились. Глеб одевался зло и резко, рывками натягивал на себя штаны и футболку. Леон тоже быстро включился и начал шуршать одеждой с такой скоростью, явно желая выиграть у Глеба принципиально. Пацаны ворчали сквозь зубы, путались в рукавах, бубнили проклятия в мой адрес, но одевались.

Когда спичка сгорела наполовину, пацанам удалось натянуть штаны и носки. А когда она догорела почти до пальцев, все уже были одеты. Пусть кое-как, но одеты.

Я встряхнул спичкой, туша огонь, и обвёл красных взглядом. Пацаны проснулись вместе, взбесились вместе и вписались в этот спор тоже вместе.

— Так, молодёжь, — теперь дружно заправляем постели. Жду вас в коридоре через пару минут, — обозначил я.

Я достал телефон, поманил к себе Елисея пальцем. Тот подошёл, глянул вопросительно и чуть задрал подбородок, будто уже заранее был готов к чему-то интересному.

— Чё?

— Будешь сегодня диск-жокеем. Ну и ведущим по мелочи.

Он моргнул, потом сразу оживился:

— А чё делать надо?

— Слушай сюда.

Я быстро, по делу объяснил ему задачу, после чего вручил кастрюлю и ложку как главный инструмент того, что задумал.

— Понял?

Елисей перехватил кастрюлю уже с таким видом, будто ему вручили не кухонную утварь, а символ власти.

— Сделаю, Роман Михалыч. Вообще не вопрос.

— Далеко пойдёшь, — сказал я, хлопнул его по плечу.

Перевёл взгляд на остальных красных, которые ещё заправляли постели.

— Выход ровно через две минуты. Всем слушать, что говорит Елисей.

Елисей сразу подобрался, расправил плечи и встал важно, впервые в жизни получив настоящую, понятную и очень приятную ответственность. Полезно. Таким вещам жизнь учит редко, а зря.

— Даня, за мной, — кивнул я и вышел в коридор.

Я открыл дверь, пропуская Даню вперёд с телефоном, и, выйдя следом, вскинул бровь. Чуть дальше, возле двери комнаты синих, уже стоял их куратор Федя. Похоже, тоже явился на подъём, который формально как раз начинался в шесть утра. Только у нас с ним подходы к этому утреннему празднику жизни различались радикально.

Федя пришёл поднимать своих орлов с помощью заботы, внутреннего света и правильной интонации. Волосы уложены, лицо подтянутое, спортивный костюм сидит слишком правильно, а голос уже настроен на ту частоту, где всё обволакивающе, ласково и так идеально, что хочется немедленно закрыть дверь с той стороны.

Федя стоял у открытой двери комнаты синих и лил в проход своим фирменным психологическим киселём:

— Ребята, давайте встанем. Утро — это очень важная часть режима. Это ответственность перед собой. Это настрой на день. Давайте соберёмся и покажем, что мы умеем держать слово прежде всего самим себе…

Из комнаты ему тут же ответили с той искренностью, которую подростки обычно берегут для любимых педагогов.

— Иди отсюда.

— Сам вставай!

Федя на секунду замолчал, словно решил, что просто неудачно подобрал формулировку и сейчас-то уж точно найдёт ту самую волшебную, после которой все вскочат.

Он заговорил снова, ещё мягче и тягучее:

— Я понимаю, что вам тяжело. Именно в такие моменты и формируется характер…

На этом месте он увидел меня. Сразу сделал вид, что у него всё под контролем, а в глазах мелькнула короткая радость человека, которому показалось, что соседний пожар тоже пошёл как надо. Он криво усмехнулся, чуть наклонил голову и сказал:

— Ну что, Роман Михайлович, как я вижу, не все ваши педагогические прорывы одинаково полезны? Молодёжь вставать не хочет, и вы, я так понимаю, как обычно дадите им ещё поспать часок-другой?

Я остановился и невозмутимо посмотрел на него.

— Фёдор Константинович, вы бы со своими сначала вопрос решили. А то у вас там пока один коллективный храп и три посыла.

В этот момент из комнаты синих рявкнули ещё раз:

— Закрой дверь, а!

Я чуть улыбнулся и кивнул:

— Простите. Четыре.

Федя развёл руками с нарочитой снисходительностью и уже открыл рот для очередного захода про осознанность, только договорить не успел. Вышло то самое время, которое я отвёл красным на сборы.

Дверь берлоги моих пацанов распахнулась.

Даня тотчас вскинул камеру, и из открытого проёма рвануло:

— Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд…

Красные выходили кучно, даже с азартом, уже поймав общий ритм. Елисей шёл первым, держал кастрюлю и лупил по ней ложкой в такт мелодии с таким видом, будто родился для этой ответственной должности. За ним двигались остальные — да, не радостные и не особо счастливые, только уже включённые, собранные и внутренне заряженные на упрямство.

Они вышли в коридор строем.

И вот тут надо было видеть лицо Феди. У него челюсть буквально упала на грудь, а глаза полезли на лоб. Для его картины мира эти мажоры существовали в нескольких удобных режимах: капризно саботируют, язвят, истерят или торгуются за комфорт. Картина, в которой эти же пацаны с утра пораньше вдруг выходят организованной колонной под советский пионерский марш, в его утверждённую методичку явно не входила.

Федя открыл рот, потом закрыл. Всё ещё не находил, что сказать. Лицо застыло в каком-то промежуточном положении: прежняя усмешка уже умерла, а новая реакция ещё не родилась. Из комнаты синих начали высовываться пацаны, которые, разумеется, тоже услышали шум. Они уставились на шествие с таким же обалдением, как и их куратор.

— Что такое, Фёдор Константинович? — я широко улыбнулся. — Осознанность не успела?

Он моргнул.

— Это… это…

— Как придумаете, как это обозвать, так скажете. Но могу подсказать сразу: это мотивация и дисциплина.

Я хлопнул его по плечу, развернулся, кивком позвал за собой красных, а Даня снимал всё происходящее на камеру.

— Роман Михайлович, — выговорил Федя уже мне в спину, — вы понимаете, что это очень… спорная научная конструкция?

Елисей, не прекращая долбить по кастрюле, довольно оскалился.

— Да, Фёдор Константинович. Наука требует жертв, — бросил я через плечо.

Потом наклонился к Дане:

— Снял лицо Фёдора Константиновича?

— Ага, — ответил Даня. — Очень выразительное.

— Оставь. Для архива.

Федя выпрямился, попытался вернуть себе инициативу и сухо выдал:

— Посмотрим, чем это закончится.

— Вот и я о том же, — ответил я. — Пацаны, шагом марш.

Красные двинулись дальше по коридору. Музыка гремела, Даня пятился с камерой, а Федя так и остался стоять посреди прохода.

Он ещё несколько секунд просто смотрел нам вслед и реально не знал, что сказать и что делать. В этот момент Федя меня явно ненавидел, и это, надо признать, приятно грело лучше любого утреннего чая.

Мы вывалились из корпуса в серое, сырое утро. Трава у дорожки блестела от росы, на деревьях чирикали птицы, которым, в отличие от моих воспитанников, подъём в шесть утра казался вполне естественным состоянием.

— Стройся! — рявкнул я, одновременно показав Елисею вырубать пионерский марш. — Теперь побежали. Темп держим общий. Кто сдохнет раньше родника, того Даня снимет крупным планом.

Пацанам моя затея, разумеется, не нравилась. Только нравится — это одно, а делать — совсем другое. Из строя сразу прилетел едкий вопрос:

— Роман Михайлович, а вы бежать будете?

Я посмотрел на говорившего и кивнул:

— Конечно. А вы побежите за мной. Айда!

Я побежал, а пацаны рванули за мной — с хриплым дыханием и с недовольными лицами. Дорожка пошла между корпусами, потом свернула к деревьям, и лагерь остался за спиной. Под ногами захрустел гравий, потом земля стала мягче, и скоро мы уже бежали по тропе, где слева тянулся редкий лесок, а справа темнела полоса кустов.

Маршрут, который я опробовал на пробежке накануне.

Я держал темп. Для моего тела это тоже был не санаторий. После вчерашнего зала ноги налились тупой тяжестью, правый бок снова напомнил о себе уже на первых сотнях метров, но пришлось собираться в кулак. Пацаны этого видеть не должны были. Если бы я сейчас стоял где-нибудь на дорожке в роли великого тренера и махал рукой, вся сцена рассыпалась бы к чёрту. А тут — вполне понятный себе колорит: теперь уже никто из мажоров не хотел проигрывать дохляку-психологу.

Леон действительно бодрился на понтах. Бежал справа от меня, улыбался через силу и комментировал всё подряд, как экскурсовод.

— Шикарное утро, — сообщил он. — Просто мечта. Воздух, природа, всё как я люблю.

— Дыши носом, юморист, — бросил я. — А то через минуту сдохнешь.

Леон покосился на меня, но замолчал. Сзади доносилось тяжёлое, злое дыхание Глеба. Этот молчал и бежал так, будто этой пробежкой действительно кого-то собирался наказать. Хотя почему кого-то — вполне понятно, что меня. Пацаны из обоих «лагерей» своих вожаков тоже отыгрывали хорошие мины при плохой игре.

Но особо радовала моя четвёрка карапузиков из нашего клуба неудачников. Елисей, Добрыня и другие пацаны из квартета тащились в самом хвосте. Но никто из них даже и не думал переходить на шаг, чего бы это им ни стоило.

На самом деле, как бы я ни хулил новое тело себя любимого, а фактические физические кондиции подавляющего большинства красных оставляли желать лучшего. Проще говоря, опытным взглядом мне было видно, что красные просто никакущие атлеты. Моя бабуля, прошедшая войну и передвигавшаяся на костылях, и то бодрее пробежала бы дистанцию от лагеря до родника.

Глеб, хоть и был в группе самым здоровым лбом, всё-таки начал замедляться, на что тотчас получил едкий комментарий от Леона.

— Глебушка, ты если сейчас сдохнешь, я потом скажу, что ты пал смертью храбрых.

— Пошёл ты, — огрызнулся тот. — Сам первый посыплешься.

Кто его знает, сколько здесь было километров до родника, но ко мне начали подкрадываться сомнения, что красные до него тупо не добегут.

Примерно на половине дистанции пацаны окончательно замолчали и перешли на тяжёлое сопение. У меня самого бок уже резал вполне предметно. Хотелось сбросить темп, дать себе полминуты слабости, пройтись шагом и выдохнуть. Я этого не делал.

Даня, к моему удивлению, тащился рядом с краю и всё так же снимал. Камера у него, конечно, жила своей жизнью: картинка наверняка дёргалась и уплывала, но в этом и была нужная правда момента. Искусство, как и наука, требовало жертв.

— Михалыч, — прохрипел Мирон, — если мы сейчас добежим, ты обязан признать, что мы красавцы.

— Добегите сначала, — сказал я.

Из-за поворота наконец послышался плеск воды — тот самый родник, к которому я их и тащил. Тропа спустилась вниз между деревьями, и через несколько секунд мы выбежали к небольшой поляне, где из каменного склона била прозрачная ледяная струя. Внизу был разлив — широкий, по пояс взрослому, с прозрачной ледяной водой.

Красные остановились. Несколько секунд все просто дышали. Пацаны сгибались, уперев руки в колени, и упорно пытались сделать вид, что для них это лёгкая разминка. Я тоже взял пару секунд на то, чтобы перевести дыхание, а потом сказал:

— До трусов раздеваемся, пока не остыли.

Они вскинули на меня совершенно ошарашенные глаза.

И вот тут был тонкий момент, который я как раз и ждал. Дело было даже не в ледяной воде. До неё они ещё не дошли. Проблема была проще и для них куда неприятнее: никто из них не был Аполлоном, и показать друг другу свои тщедушные городские тушки им хотелось примерно так же, как добровольно читать вслух свои школьные сочинения про внутренний мир. Спали они, кстати, в пижамах, и это только усугубляло общую картину. Одно дело — сидеть ночью по койкам в майках и штанах, когда все свои и темно. Другое — утром, после бега, стоять у воды и понимать, что сейчас придётся раздеваться почти догола на глазах у таких же, как ты, голодных до чужой слабости подростков.

Красные переглядывались молча, неловко.

Я, не давая сцене закиснуть, первым стянул рубашку. Тело у меня самого было не подарок. Худое, ещё сырое, совсем не то, которым хочется щеголять. Только мне сейчас было важнее другое: показать им простую вещь. Я этого не стесняюсь. Значит, и вам деваться некуда.

Я швырнул рубашку на камень, стянул туфли, начал снимать остальное и между делом бросил:

— Чего встали? Или мне одному тут позориться за весь коллектив?

Они снова переглянулись. Потом процесс пошёл — пацаны начали стягивать с себя футболки.

— А можно о-о-одетым, Роман Михайлович? — послышался вопрос.

— Валяй, — неожиданно согласился я. — Бабы вон тоже в купальниках купаются.

Я перевёл взгляд на Даню.

— Снимаешь?

— Угу, — ответил он, держа телефон и уже заранее понимая, что материал пошёл золотой.

Я на секунду задумался, вытащил мобильник.

— Покажи, как тут песни включать?

Даня одной рукой взял мой телефон, нашёл какое-то очередное приложение, зашёл в него и кивнул на строку поиска. Я быстро вбил название песни на всплывшей клавиатуре. Миг — и из динамика понеслось:

— Закаляйся, если хочешь быть здоров! Постарайся позабыть про докторов!

Я кивнул на воду.

— Всё, поехали, начинающие моржи!

Глеб первым подошёл к разливу, присел, сунул руку в родник и тут же вытащил её обратно так быстро, будто это был кипяток.

Он повернулся ко мне с совершенно искренним бешенством:

— Да она ледяная, блин.

— Да я почку отморожу, — послышался ещё один комментарий.

— А мне нельзя…

Я больше ничего не объяснял. Шагнул к воде и, пока они ещё собирались с мыслями, прыгнул бомбочкой. Специально рассчитывая траекторию так, чтобы отдать брызгами красных.

Холод врезал так, что у меня внутри всё на секунду собралось в тугой кулак. Вода полоснула по коже, ударила в виски, в зубы и в позвоночник. Мир на одно короткое мгновение сократился до чистой ледяной ясности. Я ушёл с головой, тут же вынырнул, выдохнул резко и откинул мокрые волосы со лба.

Пацаны шарахнулись от брызг, как от кислотного дождя.

— Давайте! Глеб! Леон! Ну у кого больше душка⁈

И тот и другой вслед за остальными красными тоже отошли, но теперь они зло переглянулись…

— Нам полезней. Солнце, воздух и вода

От болезней помогают нам всегда! — пел Владимир Володин.

А Глеб и Леон тотчас бросились к роднику. Психология — штука тонкая, а я хоть и не был ни черта психологом, разбирался в психике подростков очень даже хорошо.