Глава 8

Я обернулся и увидел Леночку.

Точнее, Елену Сергеевну. Только после всего, что я успел пережить за этот вечер, в голове она уже давно шла как Леночка — синеглазая, собранная и недурная собой девица.

Она стояла в нескольких шагах от меня, с ключ-картой в руке, в светлом домашнем кардигане поверх простого платья. На лице у нее застыло недоумение и возмущение одновременно.

— А это вы, синеглазка, — сказал я и тут же понял, что начал не с той ноги.

Она медленно приподняла бровь.

Я быстро прикинул варианты. Сказать правду — значит признаться, что я методом тыка выясняю, где живу. После такого она бы не просто решила, что я полез к чужой двери. Она бы еще и до утра успела рассказать половине кампуса, что психолог окончательно тронулся.

Поэтому я сказал первое, что пришло в голову:

— Я так то дверь вам чинил.

Леночка покосилась на дверь, у которой я стоял, потом снова перевела взгляд на меня.

— Да? — произнесла она с подчеркнутым интересом. — Вы бы лучше у себя дверь в порядок привели.

— У себя? — переспросил я.

— У себя, — кивнула она и указала дальше по коридору.

Я перевел взгляд.

Моя дверь находилась чуть дальше, и теперь стало понятно, почему в ее голосе звучала такая особенная вежливость. Дверь была расписана так, будто по ней неделю отрабатывали подростковую ненависть в промышленных масштабах. Надписи шли в несколько слоев, местами одна поверх другой. Самая безобидная из них гласила: «Рома лох». Чуть ниже виднелось что-то про козла. Сбоку кто-то старательно вывел маркером еще какую-то гадость, потом замазал, потом дописал снова. В общем, дверь жила насыщенной общественной жизнью.

— Вот даже как, — я приподнял бровь.

— У вас, Роман Михайлович, сложные отношения с коллективом, — Леночка не упустила шанс меня уколоть. — Дверь просто приняла удар на себя.

Я пошел к своей комнате, остановился перед этим произведением подросткового искусства и хмыкнул.

— Вы же у нас специалист по подростковой агрессии, — заметила Елена Сергеевна. — Вот и разбирайте материал в естественной среде.

Я провел пальцем по одной из надписей. Маркер был свежий, еще не успел толком въесться.

— А вы, я смотрю, не теряете случая меня подбодрить.

— Я просто напоминаю, что теория про право сильного на идентификацию у подростков пока работает только в их пользу. Это они у вас решают, кто лох, кто козел и кто вообще достоин существовать в лагере.

Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня с холодным и почти академическим интересом.

— И вообще — я не уверена, что вы сумеете защитить вашу внезапно родившуюся методику завтра на педсовете.

Я наконец повернулся к ней и улыбнулся.

— Вы, главное, Леночка, на защиту не опаздывайте. А то пропустите самое интересное.

И подмигнул.

Она поджала губы. На секунду мне даже показалось, что ей хочется что-то резко ответить, но она передумала.

— Спокойной ночи, Роман Михайлович, — сказала она сухо.

— И вам не хворать.

Елена Сергеевна приложила карту к своей двери, открыла ее и скрылась внутри быстро.

Я остался в коридоре один. Еще раз окинул взглядом свою дверь. Да, Романа Михалыча здесь любили сильно, разнообразно и с выдумкой. Удивительно было другое: он даже не попытался все это оттереть. Или махнул рукой, или времени не было, или уже дошел до той стадии профессии, когда тебя оскорбляют, а ты это классифицируешь по возрастным группам и видам травмы.

— Ну что, коллега, — пробормотал я, обращаясь то ли к двери, то ли к прежнему владельцу тела. — Психологические знания у тебя, может, и были солидные, только на этом фронте они как-то не сработали.

Я приложил карточку к замку. Зеленый огонек загорелся, замок отщелкнулся.

— Наконец-то, — сказал я и вошел внутрь.

В комнате было темно. Я привычно провел ладонью по стене, нащупал выключатель и нажал.

Ничего.

Нажал еще раз.

Тишина. Темнота… мертвых с косами правда не было. Но зато из окна тянулся слабый уличный свет.

— Прекрасно, — сказал я. — Просто прекрасно. Еще и электричество кончилось именно у меня.

Я пощелкал выключателем еще пару раз, но безрезультатно. Осмотрелся внимательнее и заметил возле входа на стене пластиковый карман с подсветкой. Узкий такой, вертикальный, очень подозрительный.

Ага.

Я достал карточку, повертел в пальцах, вставил в этот отсек — и тут же в комнате мягко вспыхнул свет.

Вуаля!

— Ладно, — сказал я. — Красиво придумали. Кто ж виноват, что я привык к более прямым отношениям с лампочкой.

Наконец я оказался внутри своей комнаты и сразу понял: да, это жилище ботаника. Причем ботаника элитной селекции, если можно так сказать.

Вдоль одной стены стояли книжные полки, забитые под завязку. Психология, педагогика, возрастные кризисы, девиантное поведение, конфликтология, что-то по нейропсихологии и групповым процессам. Язык, блин, сломаешь…

На столе лежали аккуратные стопки бумаг, несколько тетрадей с цветными закладками, ручки в стакане. Отдельно обращала на себя внимание стена, чем-то напомнившая советскую доску почета. Там в рамках висела целая россыпь — дипломы, сертификаты, грамоты и благодарственные письма. Тут тебе и участие в конференциях, и повышение квалификации, и какие-то форумы, и профессиональные модули… Все это было в таком количестве, будто Роман Михайлович всю жизнь только и делал, что учился, подтверждал, защищал и совершенствовал свой психологический навык.

Только не помогло ни хрена.

Я медленно прошелся взглядом по этому ученому и трудовому иконостасу.

— Да уж, Ромка, — сказал я вполголоса. — Умный ты был человек. Очень умный. Семь пядей во лбу, как моя бабушка говорила…

Но, если честно, тут удивляться нечему. Без такого образования в лагерь для деток новых русских хрен попадаешь.

На тумбе стоял еще и бюст Фрейда. Маленький. Металлический.

Мда… с другой стороны, у меня на столе тоже бюст стоял, правда Ленина.

Комната была чистая, аккуратная, продуманная до мелочей. Кровать заправлена ровно, вещи сложены, на стуле наглаженный костюм, а на полке стояли две пары обуви, тоже идеально вычищенные. Даже кружки на столе были поставлены ручкой в одну сторону. Педант, бывший обладатель этого тела, был знатный.

Я сел на край кровати, посмотрел еще раз на книжные полки и покачал головой.

Преемственность у нас с покойным хозяином тела вышла, конечно, занятная. Ему бы с его дипломами читать лекции, писать статьи и воспитывать трудных подростков силой мысли. Мне бы с моим опытом держать строй, гасить конфликты с ноги и не подпускать к кабинету уборщиц с боевым темпераментом.

А в итоге теперь все это хозяйство досталось мне разом: и полки, и методика, и дверь с надписями, и педсовет на утро. Забирай — не хочу.

Я уже собирался плюхнуться на кровать хотя бы на минуту, просто чтобы расслабиться, когда взгляд зацепился за стол.

Точнее, за тетрадь.

Она лежала раскрытая, чуть наискосок, будто ее бросили в спешке, что, как я уже понял, было нехарактерно для психолога. Вся комната была слишком аккуратной, чтобы такая раскрытая тетрадь оказалась случайностью. Здесь все стояло по линейке, а это выбивалось.

Я взял тетрадь и окинул взглядом листы. Почерк был быстрый, нервный, местами с нажимом. То, что я писал как курица лапой, — это я уже успел понять.

На листе был список. Сверху стояла дата, потом несколько коротких пунктов, а под ними уже шли фразы.

«Лена не верит. Но я докажу!».

Еще ниже:

«Я добьюсь! Я смогу!».

Так… ну полезно — кто в тебя будет верить, если не ты сам.

Я перелистнул страницу и чуть нахмурился, читая следующие записи. Какие-то стрелки, кое-где зачеркнутые слова, фамилии без имен и рядом вопросительные знаки. В центре листа, обведенное два раза, стояло:

«Он знает про деньги».

И еще одна строка, совсем уже странненькая:

«Риану ко мне опять подослали или она сама?»

Я тихо присвистнул.

— Опачки, — сказал я вслух.

Сел за стол, подвинул тетрадь ближе и стал читать внимательнее. На следующей странице обнаружилась еще одна радость. В листок была вложена записка, сложенная пополам. Обычная офисная бумага, только текст напечатан, без подписи.

Я развернул.

«Не строй из себя умного. Методику свою засунь себе в жопу и молчи».

Ниже, отдельной строкой:

«Про вторую флешку мы тоже помним».

Я перечитал записку еще раз.

Потом медленно положил ее на стол и задумался. Ну вот… мало мне лагеря мажоров, двери с художествами и уборщицы-штурмовика. Информация, конечно, крайне любопытная.

Я снова посмотрел в тетрадь. Между страниц торчал уголок стикера. Я вытащил его. На стикере было всего два слова:

«Спросить Федю».

Я усмехнулся, припоминая того козла, который зашел ко мне в кабинет, как к себе домой. И что, стесняюсь спросить, спрашивать?

В целом картина вырисовывалась бодрая. Похоже, Роман Михайлович успел вляпаться не только в профессиональные разборки, а сразу в несколько направлений.

Я сложил записку обратно, сунул ее в тетрадь и закрыл обложку.

— Ладно, — выдохнул я. — Разберемся.

Потом встал, оглядел комнату и уже куда увереннее добавил:

— А пока — купаться и спать.

Педсовет утром сам себя не переживет.

* * *

Утром я пришел к Олегу Дмитриевичу с папкой под мышкой и с шеей, которая после вчерашнего тянула так, будто ночью мне в позвонки кто-то вкрутил ржавый винт. Спал я, прямо скажем, посредственно. Сначала долго стоял под душем, потом оттирал дверь при помощи подручных средств. А когда улегся глубоко за полночь, еще час лежал, уставившись в потолок — прокручивал в голове новую реальность и завтрашний педсовет, который к утру уже превратился в сегодняшний.

В общем, ночь удалась.

И вставать тоже пришлось спозаранку, чтобы привести себя в порядок. Зато к кабинету директора я подошел уже собранный и выбритый.

Папка при этом весила морально килограммов тридцать, хотя физически в ней лежали всего лишь листы бумаги, исписанные моим почерком.

Я постучал, услышал короткое:

— Да, заходите.

Ну и вошел.

В кабинете уже сидели все, кого я и ожидал увидеть. Сам Олег Дмитриевич за столом. Справа от него синеглазка. Сидела ровно, руки сложены, взгляд прохладный. Напротив — очкастый, который вчера уже успел проявить себя в роли человека, способного раздражаться на ровном месте. У края стола устроился толстый. Этот выглядел спокойнее, но по глазам было видно: тоже пришел не чай пить.

Лапина, кстати, не было. Так что никакой преемственностью и передачей дел здесь и не пахло. А это для меня, честно говоря, было бы не лишним. Ну да ладно — где наши не пропадали.

— Роман Михайлович, — сказал директор, как только я подошел к столу, — я так понимаю, вы передумали возглавлять красную группу.

Я даже папку пока не положил. Остановился, посмотрел на него и спросил:

— С чего вы взяли?

Олег Дмитриевич сцепил пальцы.

— С того, что в Битриксе нет никакой задачи, куда бы вы нас добавили наблюдателями. А ту задачу, которую я создал для вас, вы проигнорировали.

Вот опять.

Второй раз за короткое время я услышал это загадочное слово — Битрикс. С виду звучало как фамилия венгерского мебельщика или название особенно мерзкой офисной болезни. Я понятия не имел, что это за зверь такой, где он водится и зачем его всем так хочется упоминать. Но сразу отметил про себя, что с этим вопросом надо разбираться срочно. Стоять и хлопать глазами при каждом разговоре про местные цифровые ритуалы мне совсем не хотелось.

Я спокойно кивнул, будто речь шла о сущей мелочи.

— Господа, — сказал я, — все это, конечно, очень здорово. Ваша задача в Битриксе, наблюдатели, статусы, дедлайны. Только вы не обессудьте, я решил пойти по старинке.

С этими словами я положил папку на стол перед директором.

Олег Дмитриевич открыл ее, пробежался глазами по первой странице, потом перевернул вторую, третью, и у него на лице проступило удивление.

— Роман Михайлович, а это вы специально так сделали? — спросил он.

Очкастый тут же оживился, будто ждал именно этого момента.

— Он точно издевается, — сказал он, закатив глаза, потом снял очки и начал их протирать краем салфетки.

Я уже заметил вчера, что это его движение. Когда нервничал, хватался за очки. Видимо, стекла в его жизни выполняли ту же функцию, что четки у монахов.

— Что именно сделал? — спросил я.

Очкастый всплеснул рукой.

— Ну как что? Каракули свои от руки написали! Вам сложно было набрать текст в редакторе и распечатать на принтере? Ладно, вы в Битриксе работать не хотите, бог с ним, но как теперь читать вот это? Тут же почерк как после землетрясения.

Я посмотрел на него, потом на папку и пожал плечами.

— Да будет вам. Это-то не каракули, — сказал я и сразу выкрутился. — Это ручная работа. Штучная работа. Вещь с душой. В наше время, между прочим, за такой формат скоро деньги брать будут. Скажут: авторский экземпляр, лимитированная серия, живой след мыслительного процесса.

Толстый тихо хмыкнул в кулак. Надо будет, кстати, спросить, как его звать. Вроде ко мне этот товарищ относился не предвзято.

Елена Сергеевна опустила взгляд в стол, но по едва заметному движению уголка рта я понял: ей тоже смешно. Директор, правда, веселиться пока не спешил.

— Это, конечно, очень любопытно, — сказал Олег Дмитриевич, — только я буду вынужден попросить вас все это прочитать вслух. Мы ваши… живые следы мыслительного процесса в полном объеме можем и не разобрать.

— Да без проблем, — ответил я и подвинул папку к себе. — Я, собственно, живой диалог даже больше люблю.

Очкастый фыркнул.

— Очень обнадеживает.

— И вам доброе утро, — сказал я.

Я раскрыл папку, провел ладонью по первой странице и на секунду задержался. Сейчас был тот самый момент, когда надо было либо брать инициативу на себя, либо начинать мяться, оправдываться и просить разрешения существовать. Второй вариант меня не устраивал, хотя, по всей видимости, именно его от меня и ждали.

— Итак, — сказал я. — Суть простая. Красная группа сейчас живет как набор отдельных силовых центров, мелких союзов, личных обид, демонстративных выходок и постоянной проверки взрослых на прочность. В таком состоянии она прекрасно создает хаос и совершенно не умеет держать общую задачу.

— Это мы и без вас знаем, — буркнул очкастый.

Я покосился на него. Вот болтливый зараза, надо будет ему как-нибудь очки поправить на переносице.

— Верю. Только вы это знаете как проблему. А я предлагаю схему, где эта же энергия начинает работать в нужную сторону.

Толстый подался вперед.

— Конкретнее.

— Конкретнее так. Я разбиваю группу на устойчивые связки. Пары. Потом собираю из этих пар малые звенья. У каждой связки появляется понятная нагрузка. У каждого звена — участок ответственности. Дальше я убираю свободное шатание, перекрываю ложное лидерство и загоняю агрессию в понятные рамки. Любая попытка самоутверждения идет через дело и результат на глазах у всех.

Над формулировкой мне, конечно, вчера пришлось поломать голову, чтобы звучало как можно естественнее для этой среды.

Очкастый скривился так, будто я ему вонючий носок сунул под нос.

— Господи, это армия какая-то.

— Нет, — сказал я. — Это лагерь, где подростки давно уже живут по своим внутренним ранжирным законам, только взрослые делают вид, что этого не замечают. Я предлагаю не хлопать глазами на очевидное, а взять существующий механизм и поставить ему штурвал.

— Вы сейчас очень вольно формулируете, — заметила Елена Сергеевна.

Олег Дмитриевич поднял руку, закрывая всем рты.

— Продолжайте.

Я продолжил.

— Первый этап — быстрый захват внимания и смена центра тяжести в группе. Это делается через ограниченный, но жесткий набор правил, которые проверяются сразу. Через понятные вещи: кто отвечает за пару, кто проваливает пару, кто срывает общее, кто вытаскивает общее. Там, где у них сейчас статус строится на личной дерзости, я подвязываю статус к полезности внутри звена.

Очкастый снова снял очки.

— Простите, а вы сейчас всерьез считаете, что дети из красной группы начнут радостно работать в парах?

— Радостно? — переспросил я. — С чего вдруг радостно? Они сначала будут беситься, ломать, проверять, саботировать и искать, где я дам слабину. Это нормальная часть процесса. Вопрос в другом: кто кого пережмет на старте.

Толстый довольно закивал, будто наконец услышал внятный человеческий язык.

— Вот. Это уже ближе к практике.

Елена Сергеевна взглянула на меня поверх стола.

— Что значит пережмет, Роман Михайлович? То есть если у вас не получится…

— Тогда вы с чистой совестью скажете, что предупреждали, — перебил я. — И вернетесь к прежней схеме, в которой красная группа продолжит жрать ваш ресурс, время и людей.

Очкастый раздраженно вставил:

— Прекрасно. То есть вы предлагаете нам рискнуть всей группой ради вашей импровизации на коленке?

Я посмотрел на него.

— Что-то вроде того.

Он аж чуть не вспыхнул от возмущения. Но и на этот раз вмешался директор.

— Господа, давайте выслушаем доклад!

Очкастый только губами дернул и уткнулся обратно в листы.

— И все равно можно было это напечатать, — буркнул он.

Олег Дмитриевич помассировал переносицу, потом закрыл папку.

— Господа, ваши замечания, вопросы и возражения?

Очкастый не отпускал. Видя, что повисла пауза, он первым охотно вставил свои пять копеек:

— Вы подменяете психологическую работу принуждением.

— Нет, — ответил я. — Я собираюсь сначала добиться управляемости. До глубокой психологии у вас там никто еще не дорос.

— И это вы называете методикой? — с вызовом спросил он.

— Вы правильно поняли.

Он откинулся на спинку стула и раздраженно выдохнул:

— Это никуда не годится.

Толстый кашлянул в кулак и сказал, будто между делом:

— Мне это, между прочим, напоминает какого-нибудь Макаренко.

Я повернулся к нему.

— И что, плохой старт?

Он усмехнулся, но отвечать не стал. Елена Сергеевна покачала головой.

— Это очень грубая схема.

— Для грубой среды, — сказал я. — Там сейчас не клуб любителей камерной музыки.

Очкастый сжал губы.

— У вас в этой конструкции человек исчезает. Остается функция.

— Пока у вас человек там представлен в виде проблемы, — ответил я. — Я предлагаю сначала сделать из него единицу, с которой можно работать.

Я видел, что словами я их до конца не дожму. Они уже вцепились в формулировки, в собственные принципы и профессиональные привычки. Сейчас можно было хоть до обеда бодаться терминами, а толку будет ровно столько, сколько от таблички «не шуметь» на двери в клетке с обезьянами.

— Ладно. Давайте я покажу, как это работает на практике. Позовите четверых архаровцев. Любых.

Елена Сергеевна вскинулась сразу:

— Вы сейчас серьезно?

Очкастый закатил глаза так, будто его лично оскорбили при всех.

Толстый кашлянул в кулак уже веселее.

— А что, — сказал он, — почему бы и нет?

Очкастый тут же повернулся к директору:

— Вы же понимаете, Олег Дмитриевич, что у него в этой методичке нет ни плана по часам, ни структуры занятий, ни нормальной фиксации этапов. Он даже задачу в Битриксе не завел.

Олег Дмитриевич сидел с невозмутимым лицом. Даже если он и был формально согласен с претензией, то по существу понимал, что выбирать особенно не из чего. Если не я, то красную группу у него прямо сейчас не возглавит никто. Лапина нет. Остальные либо боятся, либо умничают. Возможно, уже пробовали и отступили.

Директор тяжело вздохнул и сказал:

— Ладно, Роман Михайлович. Раз вы хотите провести эксперимент, то давайте поставим его в рамках нашего педагогического состава.

Елена Сергеевна резко повернулась к нему:

— Это как?

Директор развел руками.

— Очень просто. Нас тут в кабинете четверо. Можете показать на нас свою методику.

Очкастый напрягся сразу. Толстый, наоборот, оживился. Леночка уставилась на директора. Сам Олег Дмитриевич сидел спокойно, хотя я видел, как у него в глазах мелькнуло любопытство.

Я кивнул.

— Не вопрос.

— Простите, что значит «не вопрос»? — закудахтал очкастый. — Вы хотите ставить на нас какие-то ваши педагогические опыты?

— Хочу, — ответил я. — Раз уж детей вам жалко, начнем с взрослых. Это даже полезнее.

Толстый прыснул и тут же сделал вид, что закашлялся.

Елена Сергеевна холодно спросила:

— И что именно вы собираетесь делать?

— Ничего страшного, — улыбнулся я.