Глава 10

— Чего?

— У красных драка!

Я остановился.

— Где?

— В сорти… ну то есть в тубзике, — выдохнул он.

Пацан говорил торопливо, будто боялся не успеть.

— Пойдём, покажешь, — сказал я.

Пацан рванул вперёд, а я за ним. В коридоре стояли двое мелких и делали вид, что обсуждают что-то очень важное на экране телефона. Только оба косили глазами в коридор. Когда я пошёл прямо на них, они разошлись слишком быстро.

Чем ближе я подходил к их зоне, тем сильнее мне не нравилась тишина. Не бывает подростковой драки, чтобы было так тихо, как в библиотеке. В нормальной драке всегда шум, гам. Здесь же… было подозрительно тихо. Либо всё уже кончилось за секунды, и сейчас внутри валяется один неудачник, а остальные испарились. Либо… но повременим с выводами.

— Здесь, Роман Михайлович! — пацан ткнул на ручку двери.

Я подошёл к двери туалета и взялся за ручку, уже понимая, что внутри меня, скорее всего, ждёт вовсе не то, что мне рассказали.

Толкнул дверь и вошёл внутрь.

Я влетел в туалет, ожидая увидеть внутри свалку. Картинка действительно была собрана умно. Даже с душой, я бы сказал, если бы не знал, что душой тут и не пахло. Одна кабинка только что хлопнула. На полу валялся кроссовок. У умывальника был брошен рюкзак. В дальнем углу мелькнул какой-то архаровец и исчез. На полсекунды всё выглядело так, будто я действительно успел на самый хвост драки…

Я шагнул глубже, рванул ближайшую кабинку и быстро заглянул внутрь.

Пусто.

И вот ровно в ту же секунду дверь кабинки хлопнула. Следом сразу раздался смех. Молодой, довольный и стадный. А потом послышался скрежет снаружи. Что-то упёрли в ручку двери. По звуку — длинное, деревянное. Скорее всего, швабру.

И уже после этого спокойный, почти участливый голос протянул из-за двери:

— Роман Михайлович, дышите! Пять секунд вдох, задерживаем дыхание и медленный выдох.

Сразу второй подхватил:

— Это безопасная среда. Не ломайте дверь.

Снаружи снова заржали.

Я медленно выпрямился, ещё раз посмотрел на пустую кабинку и коротко кивнул сам себе.

Ну вот. Приехали.

Заманили. Заперли. И, судя по весёлому гулу снаружи, уже снимают на свои мыльницы. Я подошёл к двери и слегка нажал ладонью — держат…

Я понимал, что если начну орать или буду ждать — проиграю. Хуже только если начну ломиться в истерике — при таком раскладе вообще сыграю им как по нотам.

Значит, делать надо то, что я умею лучше всего: играть не ту роль, на которую меня позвали.

Я отошёл от двери на полшага и громко, почти обиженно сказал:

— Ой, ребята… ну врасплох застали Романа Михалыча.

Снаружи заржали громче. Кто-то хлопнул ладонью по двери.

— Молите, чтобы выпустили!

— Да-да, Роман Михайлович, попросите вежливо!

— Скажите, что осознали!

Я уже не слушал их всерьёз. Говорил я достаточно громко, чтобы снаружи расслабились, а сам в это время смотрел на кабинки. Туалет был сделан по-модному. Чистый, с нормальными перегородками, светлой плиткой, длинным рядом кабинок и вполне приличными дверцами.

— Ой, выпустите, пожалуйста, — сказал я ещё жалобнее, продолжая оглядываться. — Я больше не буду.

Снаружи ржали в голос.

— Он сломался!

Я снова посмотрел на перегородку между кабинками. Высоковата для обычного человека, только не настолько, чтобы не перелезть, если очень надо. В этот момент уже понял одну простую вещь: академическая репутация мне в туалете не поможет. А вот хорошая наглость — вполне.

Снаружи кто-то постучал по двери носком кроссовка:

— Роман Михайлович, вы там плачете?

— Ага, слёзы накатываются, — бросил я.

Я встал одной ногой на крышку унитаза, рукой ухватился за верх перегородки и осторожно потянулся вверх. Шея тут же напомнила про вчерашний вечер и все прочие радости жизни.

Снаружи не услышали и не поняли ничего. Пацанам и в голову не приходило, что взрослый человек с должностью и методичкой под мышкой станет сейчас ползать по кабинкам как спецназ на минималках.

А зря.

Я перекинулся через перегородку, завис на секунду, едва не приложился коленом о пластиковый бачок с другой стороны, но удержался и мягко спрыгнул в соседнюю кабинку.

Снаружи всё ещё шло представление.

— Ну что, просить прощения будете?

— Извинитесь!

Я тихо выдохнул, пригнулся и слез на пол. Аккуратно открыл дверцу кабинки и вышел в проход.

Трое. Двое держат телефоны. Один, высокий, с модной стрижкой и лицом потомственного паразита, прижимает к ручке двери швабру, продетую через скобу. Ещё двое суют телефоны к кабинке…

— Ку-ку.

Все три нахальные рожи мигом повернулись ко мне.

— Простите, молодёжь.

Я резко выбил ближайший телефон — ударил ладонью снизу в кисть. Телефон вылетел, брякнулся на плитку и скользнул к стене. Парень тут же рванулся за ним вниз, но я оказался быстрее: шагнул вперёд и наступил подошвой сперва на телефон, а потом заодно и на его кисть.

Он взвыл.

— А-а, сука! Отдай!

Я посмотрел на него сверху и ухмыльнулся:

— Моли прощения.

— Ты охренел⁈ — заорал второй, всё ещё держа свой телефон, только уже не так уверенно.

— Порча имущества! — крикнул третий.

Я кивком показал на значок у двери. Белая пиктограмма на красном круге: съёмка запрещена.

— Это не порча имущества, — сказал я. — Это пресечение правонарушения.

Они на секунду зависли.

У таких ребят вообще, похоже, была беда с моментами, когда взрослый не начинает орать, читать лекцию про уважение и не вызывает охрану. Когда, прости господи, что скажешь, «переговорный трек» меняется, у них внутри начинается короткое замыкание. Особенно если при этом их телефон уже лежит под твоей подошвой, а кисть хрустит там же.

Я перевёл взгляд с одного на другого и быстро скользнул взглядом по их лицам. Личные дела я вчера листал не для красоты. И фотографии там были вклеены хорошие.

Я посмотрел на того, что стоял справа. Высокий, с цепочкой, лицо наглое, только сейчас уже чуть перекошенное. Марат Исаев. В деле у него была целая приписка от отца. Что-то вроде: снизить публичность, не попадать в скандалы, дисциплинарных отметок не допускать…

Вот и пригодилось.

— Всё, бате позвоню! — рявкнул он, хорохорясь. — Тебе кабзда!

— Можешь позвонить, — кивнул я. — Заодно скажешь своему бате, что начал смену со съёмки в сортире и пошёл ровно поперёк его просьбе сидеть тихо и не отсвечивать.

Марат осёкся, рот аж открыл.

Я перевёл взгляд на второго. Этот тоже знакомый — Витя Кривенко. В личном деле у него мать отдельно просила держать его подальше от конфликтов с персоналом, потому что в прошлой школе уже был перебор.

— А ты тоже позвони матушке, — сказал я ему. — И напомни, что срать ты хотел на её просьбы в конфликты с персоналом не лезть.

— Ты чё охренел? — выдавил он.

— Ещё не успел, — заверил я. — Утро насыщенное, только начал.

Тот, чью кисть я прижимал к полу, снова дёрнулся:

— Да убери ногу!

— Телефон бросишь?

— Отпусти снача…

Я чуть сильнее нажал подошвой. Он взвыл уже по-настоящему.

— Ладно! Ладно!

— Вот это уже разговор.

Я убрал ногу с его кисти, но не с телефона. Парень отдёрнул руку к груди, зашипел, глядя на меня с ненавистью и полной растерянностью.

— Вы же говорили, что мы имеем право на самоопределение! — зашипел Марат.

Я посмотрел на него и кивнул:

— Это было давно и неправда. Теперь вас буду определять я.

В итоге молодёжь начала расползаться. Марат убрал телефон первым. Витька сделал шаг назад и тут же начал изображать, что вообще случайно оказался рядом.

Третий, на чьей руке я успел потоптаться, тоже собрался встать на лыжи. Но не успел. Я резко выбросил руку и поймал его за капюшон. Самый бодрый режиссёр этой маленькой сортирной постановки.

— Стоять.

Он дёрнулся, но я держал крепко. Остальным я бросил коротко:

— Остальные свободны.

Через несколько секунд коридор перед туалетом опустел. Только мой пленник остался на месте.

Я отпустил его капюшон и встал так, чтобы между ним и коридором не было прямой, удобной дорожки. Парень поднял подбородок, втягивая голову в плечи.

— Батьке не звоните, — прохрипел он.

— Посмотрим, — сказал я, разглядывая его. — Как звать тебя, напомни, чудо-юдо рыбокит?

Он тут же быкнулся:

— А вам зачем?

— Интерес праздный, — сказал я. — Смотрю, режиссёр ты перспективный. Видео не получилось, да? Меня подколоть не вышло. Сочувствую. Только я сейчас, пожалуй, прямо возьму у тебя телефон, найду этот ролик, сохраню себе и при случае опубликую, как вы там это публикуете. Тогда это уже будет не так круто. Твои зрители увидят, как ты конкретно обосрался.

Пацан напрягся.

— Вы не имеете права…

— Имя, — сказал я, поправляя его капюшон, чуть перекосившийся.

Он помолчал.

— Даня.

— Фамилию сам добавишь или мне по личному делу восстановить?

Он ещё секунду сверлил меня взглядом, потом нехотя выдал:

— Корнеев.

— Вот и познакомились, Даня Корнеев.

Я нагнулся и поднял его мобильный.

— Включи.

— А если нет?

— Тогда я звоню твоему бате и очень спокойно объясняю, что Даня Корнеев начал день со съёмки взрослого в сортире, с организации подлянки и с блокировки двери шваброй. Дальше ты сам будешь всем рассказывать, как это укрепляет твой лидерский потенциал.

Он сжал челюсть.

— Вы блефуете.

— Конечно, — сказал я. — Поэтому ты уже полминуты не уходишь. Батя, наверное, шмот какой обещал за хорошее поведение?

— Тачку… запарило на самокате рассекать!

— Ну ты знаешь, что делать.

Даня выдохнул и взял свой телефон из моей руки. Нехотя, но всё же разблокировал.

— Чё надо, чтобы видео нигде не всплыло? — спросил он.

— Где оно лежит — показывай.

Он быстро что-то понажимал и показал мне видео.

— Удаляй, — отрезал я. — На первый раз прощаю.

И Даня удалил файл. Он явно не ожидал, что я вот так позволю ему избавиться от компромата.

— Спасибо… Роман Михайлович…

— Нет. Теперь поговорим.

Я вернул ему телефон.

— Ты сейчас мне коротко объяснишь расклад по вашей группе. Кто у вас по какой теме и как двигается. И самое главное — где в этом всём у вас Леон.

— А при чём тут Леон? — спросил Даня слишком быстро.

— При том, что я спрашиваю, — ответил я. — Говори.

Он поколебался.

— Да чего говорить-то… Эти двое, — он мотнул головой туда, куда ушли остальные, — просто шумят. Особенно Марат. Он любит, чтобы вокруг было много людей, тогда он смелый. Один на один он вообще… И ни о чём.

— Дальше.

— Витька бегает на подхвате. Всегда. Сам не придумывает, но если кто-то начал, он уже рядом.

— Кто придумал сегодняшний цирк?

Он вздохнул.

— Ну…

— Быстрее рожай.

Я чуть наклонил голову.

— Даня, ты сейчас не на сцене. Тут публика ушла.

— Я… Просто мысль была, что вы ща полезете геройствовать. Ну и… решили встретить.

— Ясно, Даня.

— Ага…

Конечно, то, что пацан врал, я чуял за версту. Он даже врать-то толком и не умел. Попятил взгляд, смотрел на свои модные кроссовки.

— Ты мне лапшу на уши-то не вешай.

— Да чё я… я ничё…

— Ладно, братец, ездить тебе на самокате, — я коротко пожал плечами.

— Ладно, Михалыч — это Лёха меня приколол! Ну заставил в смысле…

— Лёха — это Леон, в смысле? — уточнил я.

Хрен его знает, как сынка моего бывшего ученика называли в коллективе.

— Не, Роман Михалыч, ну Кондратенко Лёха! — выдал пацан с полной уверенностью, что я должен знать, о ком он говорит. — Глеба братишка.

Я смутно припомнил, о каком Лёхе речь. Видел я его личное дело вчера. Сынок владельца какого-то футбольного клуба и парочки заводов по переработке нефти. Любопытно, что в личном деле он был представлен как мальчик-одуванчик — ни одного замечания. От бати, видно, перенял манеру — на публику не запачкиваться.

Я запомнил имя и фамилию, а потом посмотрел на пацана перед собой внимательнее.

— С этого момента будем с тобой товариществовать, Даня.

— Это как?

— Будешь по-товарищески мне на ухо шептать, о чём в группе говорят, — пояснил я.

Он вскинулся:

— Чего?

— Того.

— Я не стукач, — выдавил Даня.

— Поздравляю, — кивнул я. — И не надо. Мне не нужны доносы. Мне нужно, чтобы ты смотрел и вовремя понимал, где начинается дерьмо. Дальше уже моя работа. А тебе нужно, чтобы Лёха от тебя отколупался. Я верно понимаю?

— Да чё вы ему сделаете⁈ — хмыкнул Даня и покачал головой.

— А вот увидишь.

Он ничего не ответил.

Только подбородок у него больше не был так задран. И в глазах ушла бравада, с которой он стоял здесь минуту назад среди своих.

— Всё, — сказал я. — Иди.

Он не двинулся сразу.

— А если я просто ничего не скажу?

— Попробуй и узнаешь, — я хлопнул его по плечу.

Он скривился, но спорить не стал. Развернулся и вышел из туалета, переваривая новый расклад.

Я проводил его взглядом, потом поднял швабру, которой они блокировали дверь, и поставил её к стене.

— Безопасная среда, — пробормотал я. — Очень трогательно.

После чего забрал папку, которую оставил на сливном бачке в кабинке. Из туалета вышел как ни в чём не бывало.

Пацаны далеко не ушли — стояли в коридоре неподалёку. По лицам было видно, что ждут продолжения. Скорее всего, самого понятного для них продолжения: сейчас взрослый сорвётся, пойдёт жаловаться, потащит сюда охрану, начнёт качать права и потом, может быть, перенесёт занятие. Очень удобный расклад.

Я посмотрел на них, поправил папку под мышкой и сказал:

— Пошли в группу, молодёжь. На сбор. И остальных соберите — у вас пять минут.

Они даже не сразу поняли, что это всё.

Марат растерянно моргнул. Витька криво усмехнулся.

— Чего встали? — спросил я. — Или весь заряд кончился в сортире?

После этого пацаны зашевелились. Я на миг представил, насколько сильный у них когнитивный диссонанс в головах и мыслях. Мажоры привыкли совсем к другому Роману Михайловичу. Обычно привычка, любая, формируется в течение сорока дней, но у меня времени было куда меньше.

В аудиторию, где должно было проводиться занятие, ну или, на здешнем языке, тренинг, я вошёл безо всякого приветствия. Один хрен на моё появление даже никто внимания не обратил.

Я остановился посередине комнаты и огляделся. Такая порода, как эти, была как раз выведена в девяностых — вседозволенность, безнаказанность и самоуверенность. Передо мной была стая с претензией на аристократию. Когда родители таких чад пытались дать этим мальцам то, что не было у них самих, начинались конкретные перекосы. Тому же Дане, который, кстати, сидел ниже травы, тише воды, батя машину обещал. У меня, к примеру, первая тачка появилась ближе к двадцати — шестёрка, каждая поездка которой заканчивалась ремонтом. И заработал я на неё так, что до сих пор от воспоминаний изжога. А тут, блин…

Я остановился посередине комнаты, молча раскрыл свою папку с личными делами, чтобы идентифицировать каждого присутствующего. И начал быстро считывать расклад.

Леон занял центр — сидел у окна в кресле, листал телефон и даже головы не поднял. Даня устроился у стены, уже притихший, собранный в комок. Матвей развалился на стуле, крутил на пальце какую-то вращающуюся дрянь и ухмылялся. Гундус снимал меня на телефон, даже не таясь. Ну так и есть — комната выглядела ровно так, как и должна была выглядеть стая мальчиков, которым с детства путали любовь с вседозволенностью.

— Ну что, доктор, — первым подал голос Матвей. — Тебе чё надо?

Я посмотрел на него, потом на остальных и спокойно сказал:

— Предложение простое. Я закрываю вам сегодняшний тренинг красивым зачётом. В отчёте пишу, что группа взрослая, контактная и прекрасно включается в работу. Ваши родители читают именно это и радуются, какие у них замечательные наследники. Взамен мне нужен один ответ на один вопрос. Ну, для отчётности.

Телефон в руке Гундуса чуть опустился. Матвей перестал крутить свою хреновину.

Даже Леон поднял взгляд от телефона.

— Ну?

Я сначала молча пересчитал количество молодняка на тренинге.

— Расставьтесь по крутости. С первого по двадцатого. Первый — самый крутой, последний — лошара, — сказал я. — Вперёд.