Глава 11

Дорога в Мирлите и последующие шаги к такому родному отчему дому отдавались гулкой болью где-то в груди, но на этом моя погибель не заканчивается.

Тишина — вот она, моя трагедия, моя боль и убийственная правда. Тишина в доме окружала меня со всех сторон, и я степенно разрезала ее своими шагами, я следовала за ней, как смерть следовала за моими родителями и моей сестрой.

Выбегаю из дома, чтобы раскрыть железную дверь гаража и увидеть там…

Что ты хотела увидеть там, Нина?

Что?!

Я кричу больше, чем кричала от той тишины в родном доме — перед моими глазами стояла буквально смятая машина, та самая машина, на которой я попала в мелкую аварию с Владиславом Цесарским. Я беспомощно оглядываюсь на мужчину, что стоял рядом: он починил эту малышку, всеми любимую машину! У него получилось починить ее в прошлый раз, получится и в этот.

Правда ведь?

Но Владислав качает головой, на его лице безнадежность:

— Она… Она не подлежит восстановлению, Нина, — тихо произносит Цесарский и я медленно сажусь на тот самый стул, на котором всегда любил сидеть отец в своем уютном гараже. И эта машина была его любовью, я хотела подарить ей вторую жизнь и не могла поверить в то, что сделать это более невозможно.

Мерседес выглядит так, словно его синхронно прижали с двух сторон, а затем въехали прямо в задний бампер. Машина, в прямом смысле этого слова, всмятку!

Дышать становится невыносимо тяжело. Я остро ощущаю чужие руки на своих плечах, они поднимают мое безвольное тело с пола и вжимают спиной в свою крепкую грудь. Я всхлипываю с надрывом, с хрипотой, а в глаза словно впивается острый нож — это соленые слезы доставляют невыносимую боль. Я кричу и прошу сказать, что все это — глупая, глупая шутка! Но ни Цесарский, ни Арбинский не хотят в этом признаваться. Они молчат и каждый раз морщатся, как от боли.

Сжимаю руки в кулаки, а длинные ногти беспощадно впиваются в запястье Цесарского, но он молчит. Они все молчат, они не могут и слова сказать! Не могут хотя бы соврать, что все это — шутка! Господи!

Моя семья, наши вечерние совместные ужины, улыбка Ани, папы и мамы — этого всего больше нет. Моей семьи нет, просто потому что они кому-то помешали. Несчастный случай написали. Ни вскрытия, ни следствия, дела тоже нет. На крутом повороте и на большой скорости съехали с трассы и перевернулись с обрыва, выломав ограждение черно-белого цвета, оповещающего об опасном участке дороги. И дела нет, и следствия не нужно.

Боже мой, ведь и брата больше нет!

Эта мысль проникает в мой разум раскаленным металлом, я снова оседаю на пол, не в силах устоять на ногах. В глазах стоит покореженный Мерседес, а в нем видится вся моя семья…

Не понимаю, как вновь оказываюсь в чьих-то объятиях. Сжимаю руки до боли, уже ногти впиваются до крови, но в этот раз в собственные ладони, в собственную плоть.

— Тихо, принцесса, тихо… — шепот чужой, шепот не Цесарского.

Распахиваю глаза и туманным взглядом разглядываю мужчину с янтарными глазами. Он удерживает меня, чтобы вновь не упала, а я вцепляюсь руками в воротник его рубашки:

— Кто?.. Кто это сделал?! Скажи мне, Артем!

— Тсс… Принцесса, остынь, — глаза Арбинского щурятся, пытаясь еще больше прижать мое тело к себе, потому что я не могу спокойно замереть в его тисках. Не могу реагировать на это спокойно, не могу остыть.

Кажется, что больше никогда не смогу.

Оглядываюсь на Владислава, тот осматривает Мерседес. Глотая слезы, я шепотом прошу мужчину:

— Скажи мне, кто это сделал? Артем, я хочу знать, я имею право знать! Слышишь?!

— Я все сделаю за тебя. Стас был мне как брат, его семья — моя семья.

— Артем! — всхлипываю, держаться сильной нет сил.

— Принцесса, ты не будешь марать свои руки, но я все сделаю за тебя. Я даю тебе слово, они не будут ходить по этой земле.

И почему-то я верю. Смотрю в эти хладнокровные янтарные глаза и верю. Он отомстит. Его надо опасаться, но только не мне — так тепло и по родному этот мужчина прижимает меня к себе, такая сильная боль стоит в его глазах, что невозможно не поверить: он отомстит.

— Выслушай и не плачь, — тихо приказывает Арбинский шепотом, — тело твоего брата уже везут сюда. Похороны состоятся через несколько часов, после этого нам нужно убираться отсюда.

— Как? Ведь похороны должны быть завтра, а как же дело отца? Это то, во что он вложил столько сил! Я сейчас должна находиться здесь, следить за баром и за домом, понимаешь?

— Ничего из этого ты не сделаешь, Нина, землю уже продали под строительство ведущих сетей, которые подводят к границе города. Послушай, принцесса!

Арбинский отстраняется, внимательно разглядывая мое покрасневшее лицо. Чувствую, как Цесарский приближается к нам, он уже осмотрел старую убитую баварку.

— Твой отец доверил тебя в руки Влада, много лет мы были знакомы с твоей семьей, потому что Стас был нашим другом. Поэтому верь нам: похороны должны состояться сегодня, на второй день, мы уже обо всем позаботились. После этого мы закрываем дверь дома на ключ и возвращаемся в столицу, ты нужна бизнесу брата, слышишь? Пока на него не набросились стервятники.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я медленно киваю, то и дело отводя взгляд от разбитого Мерседеса, который этой ночью вытаскивали из моря.

Из теплого моря, которое я так любила в детстве…

Владислав тихо продолжает:

— Тебе нужно собраться, пережить этот день и перенять бразды правления над бизнесом брата — это наши главные цели на ближайшее время. Больше пока тебя грузить нельзя, но помни: я всегда буду рядом, Нина, — заканчивает Цесарский.

У меня не было выбора, надо только пережить похороны… Похороны родителей, сестры и брата.

Пережить и не умереть от огненной боли, разрывающей тебя на множество кусков.

Это вообще возможно — пережить?..

…А затем привезли тело брата.

Я обещала быть стойкой, но не смогла.

Я обещала не плакать, но разве реально было сдержаться?!

Кроме крышки гроба мне не показали ничего, просто схватили под бок и оттащили от гроба на глазах у всех жителей города, пришедших попрощаться к нашему дому. Арбинский стоял от начала до конца рядом с братом, мне же — не позволили даже посмотреть на брата, не позволили жестокие руки Цесарского.

— Не нужно привлекать к себе внимания, Нина. Успокойся! И так уже дошло до тех людей, что ты жива.

До боли прикусив губу, я уткнулась в грудь Цесарскому и так и простояла… Простояла долгое время, пока не иссякла, пока не устала плакать и сдерживать собственные ужасные крики.

Вижу черный Феррари, и вскоре меня усаживают на заднее сидение рядом с Артемом. Я понимаю, что они перестраховываются и оберегают меня от глупостей, что я могу совершить на эмоциях. Крепкая, широкая и немного грубая рука Арбинского удерживает мою подрагивающую холодную ладонь, двери блокируются, и мы уже едем на кладбище.

Все, как в тумане. Я не могу поверить, ограждаюсь ото всего. Все, кто не поедет на кладбище, попрощались возле семейного дома.

— Ты найдешь тех, кто сделал это с моими родителями и сестрой? — шепчу я, незаметно для Влада. Мне кажется, что это желание мести должно остаться только между мной и Артемом, который смотрел на меня, как на маленькую сестренку. Я чувствовала его теплый и полный боли взгляд.

— Найду, — тихо, но твердо.

— А тех, кто убил брата?.. — мой голос подрагивает.

— Я уже нашел, твоей просьбы не требовалось, — чистая правда.

Мы прибыли на кладбище города Мирлите. Никогда не была здесь, никогда. Вскоре здесь похоронили моих родителей, которые еще вчера с огромным трудом отпустили меня в столицу. Еще вчера они были живы, мы прощались и говорили, что соберемся все вместе на праздник Новый год. Даже брат приедет — он пообещал по телефону!

А мне не суждено было их увидеть в этой жизни более. Брата не позволили увидеть даже мертвым, просто оттащили от гроба силой. И никого не волновало мое желание попрощаться. Владислав сказал, что его лицо обезображено. Увидеть — не позволили. Никому.

Все в тумане: горсти земли, прощание, куча микроавтобусов с друзьями нашей семьи и наемные рабочие, которые поторапливали всех, говоря о том, что у них через полчаса еще один заказ, а еще всех гостей нужно отвезти в кафе для поминок, а времени нема.

Этот человек, показавшийся мне таким жестоким, бесцеремонным и бесчувственным, вяло поторапливал наших гостей, пока не вмешались Цесарский с Артемом. Я стояла рядом и слышала, как умело Владислав заставил замолчать этого мужчину, аргументировав и пообещав тому, что этот заказ будет последним для их хилой конторы, если он не заткнется и не даст всем, как следует, попрощаться с целой семьей.

И мы пробыли там еще полчаса, после чего меня повезли не в кафе на поминки, как я думала, а прямиком в столицу.

Мне не позволили вернуться в родительский дом и последний раз попрощаться с нашими друзьями. Я не в лучшем положении, а за бизнесом брата выстроилась очередь желающих меня заткнуть и замолчать, мне сказали правду.

Я сжимаю в руках ключи от дома и гаража, которые теперь были заперты до лучших времен, а для присмотра за домом был найден надежный человек. Мне казалось, что вернусь я сюда теперь нескоро.

И я была права.

***

Меня окружали ночь и ее пугающая и одновременно манящая темнота, но я чувствовала, что в этой тьме нахожусь не одна. Кожей я ощущала присутствие человека рядом — Цесарский был где-то здесь, рядом.

— Что теперь будет? — хрипло шепчу.

Мужчина был ближе, чем я думала. Меня тут же укрывают одеялом, от которого я тотчас же попыталась избавиться.

— Ты вся горишь. Ты простыла, принцесса, — слышу размеренный голос Цесарского и неожиданно успокаиваюсь. Его спокойствие — оно утешает лучше собственных слез.

Я не одна, это давало надежду.

— Несколько часов назад приезжал врач, неужели ты ничего не помнишь? Ты выпила лекарства, теперь тебе нужно поспать, Нина. не скидывай одеяло, у тебя температура.

— Я хочу домой.

Открываю глаза, но не вижу ровным счетом ничего. Шмыгаю носом и не замечаю, как слезы подкатываются к губам — это температура тела была настолько горячей, что слезы просто не чувствуются на щеках.

— Принцесса… поспи, я прошу тебя. Я рядом.

— Владислав…

— Да? — чувствую, как ко мне наклоняются, чтобы услышать мой еле уловимый шепот с хрипотой.

Кажется, я слишком много кричала за последние дни. Шмыгаю носом, не могу взять себя в руки — родителей больше нет!

Без лишних слов он приближается — Цесарский перебрался в постель, я почувствовала тепло его тела и то, как едва уловимо прогибается матрац под его большим и тяжелым телом.

— Так хорошо? — прошептал мужчина, оставляя на моем виске след своих губ — мужчина лишь проверил температуру и отстранился, затем подогнул одеяло на мне и лег рядом.

Я молчу. Сил на телодвижения нет.

— Температура спала, слава богу. Это хорошая новость.

— Не уходи, пожалуйста, — шепчу я, закрывая глаза и тут же проваливаясь в небытие.

Эта ночь — самая туманная, болезненная, жаркая и одинокая, как оказалось, запомнится нам двоим еще на долгие годы, потому что эта ночь была последней, когда я просила его не уходить.