Глава 9

Монотонный звук двигателя, запах лета и травы, птиц и уходящий запах моря — не это так сильно будоражило мое состояние, как присутствие Владислава рядом со мной, в одном автомобиле. Мужчина был запредельно близко, но, тем не менее, мыслями он был далек от меня, я это видела. Дорога занимала его внимание вот уже порядка четырех часов. Ехать нам предстояло еще одну треть всего пути, а за всю дорогу мы обмолвились всего лишь несколькими стандартными фразами.

Я не знала, какие мысли занимали голову мужчины, но отчего-то он был сильно сосредоточен и не только на дороге, и почти не обращал на меня внимания. Лишь редкие взгляды боковым зрением, они служили для того, чтобы убедиться: я рядом. И все на этом.

Мне тоже было не до разговоров — слишком сильно и напористо нехорошие чувства одолевали мое сердце и мой разум.

Плохое предчувствие — оно было столь острым и невыносимым, что хотелось тотчас же остановить машину и попросить мужчину вернуть меня обратно, но я отчего-то молчала. Наверное, я понимала, что вернуться назад не могу. Папа настоял на моем отъезде сегодня же, да и Цесарскому нужно было возвращаться в столицу на работу.

Такое непреодолимое плохое предчувствие настигало меня второй раз в этой жизни, и все эти разы приходились на время присутствия Владислава. Я вновь бросила взгляд на мужчину, но его лицо было непроницаемым, а мои руки вот уже дрожали.

— Тебе холодно? — рядом зазвучал хриплый голос Цесарского, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности, а мое дыхание сбилось к чертям.

Это не ускользнуло от Владислава.

Я ненадолго прикрыла глаза, сжав руки с довольно длинными ногтями в кулаки настолько сильно, насколько позволяло чувство тупой боли.

— Если честно, — прошептала я, чуть повернувшись к Цесарскому, — то чем ближе мы становимся к столице, тем сильнее болит мое сердце. Мне неспокойно.

Замечаю, как длинные и красивые пальцы бывшего незнакомца дрогнули, и вскидываю взгляд к его лицу. Мельком и всего на секунду прикусив свою нижнюю губу, Влад кидает быстрый, ничего не значащий взгляд на меня. Серая однотонная майка, плотно облегающая его грудь, выдавала то напряжение, с которым мужчина ехал и держал руль, а подрагивающие длинные ресницы могли сказать о многом.

Цесарский был напряжен, но его слова уверяли в обратном:

— Ты никогда не покидала родительское гнездо, поэтому ты переживаешь. Еще и твоя мама закатила сцену со слезами, поэтому тебе неспокойно, Нина.

Да, моя мама действительно закатила ужасную сцену. Она не понимала, к чему такая спешка с моим поступлением, она не понимала, почему я должна уехать именно сейчас и именно с человеком, которого она видит впервые.

Только мой отец — он единственный — знал то, чего не знали все мы. Сестра Аня пожелала мне удачи и пообещала непременно приехать к нам с братом, отпросившись у родителей, а отец коротко и железно сказал, что мне пора уезжать в столицу и становиться образованным человеком, а что мама? Маме оставалось лишь послушаться, хоть и сквозь слезы, сквозь боль.

И я уехала. Боже, это было невыносимо сложно — сложно собирать вещи и видеть слезы мамы и сестры, тяжело замечать грустный взгляд отца. Я собиралась и прощалась, словно навсегда, по крайней мере взгляд отца был какой-то… болезненный, отрешенный.

Аню папе не удалось уговорить — сестра не слушала его и твердила, что останется с ними рядом. Она считала, что кто-то должен присматривать за родителями, ведь у них уже соответствующий возраст. Не послушала и даже ушла из дома на то время, когда отец распылялся и просил Анну ехать в столицу к брату и строить там карьеру. Я молча собирала свои вещи, ведь в случае отказа настрой папы перешел бы и на мою долю.

Я не понимала почему все это происходит в моей жизни, но я беспрекословно послушалась. Я ведь вернусь когда-нибудь, и мы снова будем вместе. Ведь так? Мне просто нужно получить образование, а в столице у меня есть брат, который поддержит меня.

Именно к нему я еду.

Когда Цесарскому приходит сообщение на телефон, он достает его и читает, отчего-то сильно хмурясь. Я решаю немного перевести тему, чтобы отвлечь мужчину от телефона:

— Ты знаком с моим братом?

— Да, у нас есть общие друзья. Артем Арбинский, — коротко отвечает Влад, отрешенно смотря на дорогу.

— Я познакомлюсь с его друзьями? Я ведь надолго в столице, мне тоже хочется завести друзей.

— Принцесса, я очень надеюсь, что тебе не придется знакомиться с этим человеком, и что ты даже с ним не пересечешься. Я об этом позабочусь.

— Почему? — недоуменно спрашиваю я, прикусывая губу.

Машина немного ускорилась, к сумеркам интенсивность движения на трассе уменьшилась. По моим расчетам мы должны быть в столице ближе к полуночи.

А кто же этот человек — Артем Арбинский? Интересная фамилия у мужчины, однако.

— Нина… Давай немного помолчим, — почти прошептал Владислав, отчего-то распахивая верхние пуговицы на майке и глубоко, даже судорожно вздыхая.

Как будто ему вдруг стало жарко или плохо, но в машине стояла явно комфортная температура.

— Тебе плохо? — задала я последний вопрос, решив больше не отвлекать мужчину своими глупыми вопросами и излишней любознательностью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Все хорошо, принцесса, — тихо заверил Владислав, вот только по его взволнованному виду я чувствовала совершенно иное.

Утопив педаль с газом, Владислав ускорил автомобиль до скорости сто шестьдесят километров в час, а по пути достал телефон и стал кому-то набирать — мы въехали в населенный пункт, появилась связь.

— Арбин, ты слышишь меня? — хриплый от волнения голос мужчины заставил меня неспокойно заерзать на сидении.

В трубке в ответ, кажется, раздавался мат-перемат, Влад выслушал.

— Отрада выполнил твои условия?

Еще одна пуговица оказывается расстегнутой, Владиславу явно тяжело говорить и дышать.

Мое предчувствие еще больше дает о себе знать, я взволнованно хмурюсь, но пытаюсь следить за дорогой, хотя и не решаю здесь толком ничего. На скорости сто шестьдесят мы летим в столицу, одной рукой Цесарский удерживает руль, другой — телефон. Я кладу руку на руль, придерживая его в то время, как мужчина переключает передачу на пятую.

Владислав благодарит взглядом, а затем резко бросает в трубку:

— Как он может не бояться за свою племянницу, зная тебя, Арбина, твою мать? Она точно его племянница, Артем?!

Мы приближались к черте города, впереди виднелись автомобили — много попутных. Я вновь касаюсь руля, Цесарский скидывает до третей передачи.

— Я подъехал к городу, но я не успею. Я везу девушку из Мирлите.

Мат-перемат до моих ушей из трубки донесся хорошо. Цесарский молча сбрасывает телефон, спокойно откладывает его на панель и переводит на меня невозмутимый взгляд.

— Буйный друг, не обращай на него…

— Влад, что происходит? — перебиваю мужчину, вцепляясь в него взглядом.

— Все в порядке, Нина. Это касается моих друзей, — бросает он.

— Только почему я тебе не верю?.. — выдыхаю я.

— Ты должна мне довериться, принцесса. Другого пути нет. Мы почти приехали.

Замолчав, я откинулась на спинку сидения Феррари. Неспокойное чувство так и раздирало мою грудь, но одно я поняла точно: от Цесарского мне ничего не добиться, пока он сам не захочет чего-то рассказать.

Вскоре мы примчались к огороженной многоэтажке. Я не знала, в центре столицы мы были или нет, но когда машина, наконец, остановилась, я заерзала на сидении.

— Мой брат дома? Он здесь живет?

Цесарский собирал вещи: телефон, бумажник, мои сумки с заднего сидения. Один щелчок, и вскоре открывается багажник.

— Выходи, Нина.

Несколько чемоданов Цесарский вытаскивает из багажника, я стараюсь молчать, но вопросов — множество.

— Он нас хотя бы встретит? — шепчу я, следуя за мужчиной.

Меня встречают многоэтажка, окруженная черными высокими воротами, подъезд с консьержем, личная парковка, и все это настораживает. А именно то, что Феррари припаркована на месте, где обозначены ее же номера, а консьержка обращается к Цесарскому, как к владельцу здешней квартиры.

Из-за волнения и начинающегося страха я не могу задать ни одного вопроса, да и сам Цесарский на взводе. Я чувствую сквозившее в воздухе напряжение.

Липкие щупальца страха уверенно начинают овладевать мной, я вхожу в лифт следом за мужчиной, который нес мои вещи.

— Мой брат живет здесь? — повторяю свой вопрос.

В ответ — молчание, я кошусь на Цесарского:

— Ты ответишь мне, Владислав?!

— Нина, здесь живу я. Это моя квартира. Ты увидишь брата через несколько часов, — хрипло и обрывисто бросает Цесарский, выходя из лифта с моими вещами, — иди за мной.

Я не успеваю зайти в квартиру, как из уст Цесарского начинает литься куча обрывистых фраз: «Мне нужно уехать, я тебя закрою. Вот здесь записан мой телефон для связи, твой у меня есть. Я скоро буду», и Цесарский уехал. Неспокойно, быстро, но молча.

Из окна я проводила взглядом его черный Феррари, и вновь забилось быстрее мое сердце, пойманное в тиски. Чтобы изменить поток мыслей, я осмотрела квартиру, состоящую из четырех комнат и гостиной, походила по просторной кухне, отделанной в светлых и спокойных тонах, и вновь вернулась в гостиную.

На улице темнело, брат не приехал за мной, а Цесарский привез меня не к нему, а к себе домой. Только спустя сорок минут, когда отчаяние начало меня буквально топить, я схватилась за телефон и решительно набрала номер отца.

Сейчас же я все расскажу папе. Пусть и звучит это по-детски, но отец должен знать, в какие руки доверил свою младшую дочь. Почему меня не отвезли к брату? Как и зачем Цесарский мог привезти меня к себе домой? А о том, что это была квартира Владислава, свидетельствовали немногочисленные альбомы.

Гудки монотонные, гудки гулкие — все, что я услышала в ответ. Даже про усталость с долгой дороги пришлось напрочь забыть, потому что на глаза почему-то начали наворачиваться слезы после десятой неудачной попытки дозвониться до папы, мамы и Ани.

Телефон брата оказался выключенным. На ватных ногах я смогла дойти до прихожей, а точнее — почти доползти. Беспомощно села на пуфик, пытаясь отдышаться. Чертово предчувствие нехорошего и оттого липкий страх — они были всему виной.

— Все хорошо, Нина. Все хорошо, слышишь? Подумаешь, вся семья не берет трубку! Может, они решили забыть обо мне? Выкинуть, как ненужную вещь из своей жизни? — шепчу я, ища взглядом ключи, но тех не находилось.

Кажется, Влад запер меня.

— Об этом всяко лучше думать, чем о плохом…

Собравшись с силами и подтерев глупые слезы, я распахнула шкаф в коридоре и принялась искать ключи. Ну, где-то ведь они должны быть, а как иначе? Подставив пуфик, я протянула руки к верхней полке, и вскоре я увидела связку ключей. Я схватила их тотчас же.

Что-то мне подсказывало, что произошло нечто плохое.

И нельзя было доверяться Цесарскому! Нельзя!

Отец, скорее всего, сам не знает, кому доверил меня, но что послужило причиной такого скоропалительного отъезда?!

Трясущимися руками хватаю телефон, в котором иссякают последние проценты зарядки, а затем отпираю чертову дверь. Я должна выбраться отсюда, о дальнейших действиях я подумаю позже.

Шестой этаж — быстрее на лифте. Нажимаю металлическую серую кнопку, и только после этого закрываю квартиру. Все-таки там и мои чемоданы остались, потому нужно закрыть логово неизведанного зверя, а пока я выберусь отсюда и попробую дозвониться до кого-нибудь из родных еще раз.

Не нравится мне все это, а резко изменившееся поведение Цесарского и вовсе пугает. Мрачный, резкий и бескомпромиссный — он понимает, что я в этом городе гостья и пользуется этим, мы с ним поменялись ролями, к сожалению.

Дверь закрыта, я стою в ожидании лифта. Три, два, один… Двери распахиваются так же быстро, как и мои глаза — ведь внутри лифта стоит Цесарский. Один, без моего брата. Такой же мрачный, резкий и решительный. Такой же пугающий!

Я покинула квартиру в попытке сбежать от Цесарского, и планы мои ничуть не должны поменяться. Даже если я нахожусь в глубинах одного весьма пикантного места — я понимала, что необходимо выбираться, поэтому я больше не трачу время на раздумья и бросаюсь к лестнице изо всех сил.

Чертов шестой этаж, боже… Задыхаюсь между пролетами, нет времени смотреть назад, но след за собой я чувствую прекрасно, и оттого ноги сильнее заплетаются, а руки больнее цепляются за стены в попытке оттолкнуться от них и бежать, черт возьми, дальше.

— Нина!

Не слушаю, не слышу. Почему нет моего брата? Почему мои родители не берут трубку, а Цесарский привез меня к себе? Почему?!

Он ведь не дал мне ответы на мои вопросы, он предпочел спрятать меня у себя в квартире и запереть там.

— Нина!

Сжимаю сумку в руках, в ней только паспорт, телефон и порядка десяти тысяч наличных. Сколько-то денег лежит на карте — это папа сказал, что позаботится об этом.

— Нина, ты не убежишь! — уверенный голос, но со сбившимся дыханием чертовски придает мне сил.

Четвертый пролет стал тем местом, где я почувствовала покалывания в сердце и вместе с этим едва не улетела в окно между пролетами, если бы…

Если бы не руки Цесарского, схватившие меня под ребрами! Сильно схватившие. Делаю попытки вырваться, но они бесполезны перед сильным мужчиной, я слишком выдохлась. Меня тут же прижали к себе, спиной я почувствовала часто вздымающуюся грудь Цесарского и оцепенела от страха.

— Принцесса, зачем?

Молчу, пытаясь отдышаться. Сил вырваться нет, слишком сильные тиски.

А еще голос Цесарского — какой-то поникший, глубокий и печальный, он не давал мне покоя.

— Зачем, Нина? Нам нужно вернуться в квартиру, — шепчет мужчина и тем же временем подталкивает меня к пролету, ведущему обратно, на пятый этаж.

— Я звонила родителям, они не отвечают! Аня не берет трубку, а телефон брата не доступен! Почему, Влад?! Объясни мне!

Не думаю слушаться и строптиво упираюсь ногами. Я вновь начинаю бороться, но последующие слова Цесарского выбивают почву из-под моих ног:

— Принцесса моя, тихо… Нам срочно нужно вернуться в мою квартиру, слышишь? Я не прощу себя, если не исполню последнюю волю твоего отца и не сохраню твою жизнь.

— Что? — выдыхаю, оборачиваюсь к Цесарскому, а у самой в глазах стоит дымчатая пелена.

Я хочу рассмотреть лицо мужчины, недавно прибывшего в мой любимый и родной город Мирлите, но не могу. Туман и темнота.

Шепот Владислава убивает. Нет, он хоронит меня заживо, и я чувствую землю, которой меня закапывают:

— Нина, твоих родителей больше нет, они попали в аварию. Вернись в мой дом, немедленно.

— Сестра…

— Ани тоже больше нет… Тс-с, тиихо…

Его голос… Цесарский пытался быть строгим, но его глаза выдавали скорбь, сожаление и печаль, которые шли вразрез с моим неверием в смерть родителей, а сильные руки, хот и держали мое безвольное тело в крепких тисках, но все же поглаживали кожу в утешающем жесте.

Эти поглаживания стали последней каплей.

Мой разум уже жил отдельно — в голове хаос, глаза существовали отдельно — в них стояли слезы матери, и ее просьба не уезжать, и руки — тоже… Я упираюсь в грудь бывшему незнакомцу, но понимаю, что меня не отпустят.

Он меня не отпустит!

Шепот Владислава с просьбой прийти в себя, приказ посмотреть на него и ответить — все это убивает. Нет, они хоронят меня заживо, и я чувствую землю, которой меня погребают заживо.

Влад тащит меня наверх. Не помню, как оказываюсь на его руках, и не понимаю, почему учащенно дышу.

Еще Цесарский говорил о некоем Арбинском, который сейчас приедет, но я и слова не могла произнести из-за боли и огромного кома, застрявшего где-то глубоко в горле.

Я просила мужчину отпустить меня и вернуть родителям, кусалась и вырывалась из крепких оков Цесарского, пока в один момент не увидела блеснувший нож в руках бывшего незнакомца.

Замерев в стальных объятиях, я встретила взгляд Цесарского и застыла.