45

Я замираю с бокалом в руке.

Максим стоит напротив, не двигается, кажется, даже не моргает. Слишком глубоко ныряет в воспоминания. Кажется, что здесь, со мной, остается только его оболочка и голос – спокойный, ровный, чуть глуше обычного. И это пугает до чертиков.

- Мы были на даче одного из друзей. Я не хотел брать Амину с собой, но она очень просилась. Там озеро, большое озеро, она очень хотела научиться плавать…

Он переводит дыхание, и я заодно. Не перебиваю, не уточняю – пусть расскажет сам все, что захочет. Все, к чему он готов.

- Я пообещал, что научу ее. Но знаешь, как это обычно бывает, когда тебе девятнадцать? Шашлыки, много спиртного, симпатичные девчонки, которым мне очень хотелось понравиться… - Он горько усмехается. – Я очень любил сестру, но в тот день у меня почти не было на нее времени. Она мне сильно мешала.

Он делает паузу и на секунду отворачивается, будто проверяет, не подгорает ли мясо. Хотя только поставил его, да и смотрит не на духовку – на шкаф.

- Мы все тусили у озера. Она постоянно крутилась у меня под ногами и все просила ее научить… Я обещал и отмахивался. Она все время была рядом со мной, а мне понравилась одна девчонка, но как тут подойдешь? Да, Амина мне сильно мешала. И отвлечь ее шашлыком или шоколадкой было нельзя, она все просила, чтобы я научил ее плавать, просила, просила… А потом… а потом в какой-то момент я перестал ее слышать…

Он вновь оборачивается, и мы встречаемся взглядами. В его глазах – старая боль, которая все еще не унялась, разве что со временем немного притихла, научилась маскироваться.

- Это меня испугало. Не было растерянности, удивления – сразу страх как кувалдой в солнечное сплетение. Наверное, я это почувствовал. Почувствовал, что с ней. Потому что не стал блуждать вокруг, возле пролеска, не стал ее звать – сразу бросился к озеру. Я бежал так, что легкие разрывались, но мне было плевать. Я знал, что она там – в озере. Знал. Хотя ее уже не было видно.

Его лицо все еще спокойное. Слишком спокойное. А меня начинает трусить от ужаса, который передается мне через это спокойствие. От беспомощности, которую я чувствую, глядя на него и не зная, как ему помочь. Как? Это ведь прошлое.

- Я нырнул. Я много нырял. Бесконечно. И нашел ее. Она была на дне. С открытыми глазами. Руки раскинуты. Она не умела плавать. И не смогла. Она как будто летала…

Он замолкает.

Я чувствую, как перехватывает горло. Я не могу дышать – словно это меня сейчас опустили в воду – в ту самую, ледяную, сковывающую до судорог, до онемения.

- Я кричал. Орал так, что голос сорвал. Вытаскивал ее, бил по щекам, делал искусственное дыхание – черт знает, как, но делал. Даже когда уже почти не мог дышать, делал. Не мог остановиться. Потому что она вообще не дышала.

Он криво усмехается, словно надсмехаясь над собой – тем, из прошлого, который отчаянно пытался спасти маленькую сестренку.

- Воды было много. Изо рта, из носа. Сердце не билось. Она не дышала. Минуту, две. Я не помню, сколько. Мне казалось, что вечность.

Он поднимает глаза на меня, и я вижу, как на самом деле страшно ему это вспоминать. Страшно снова быть там, пусть даже вот так, мимолетно, постфактум.

- Когда приехала скорая, я все еще продолжал делать искусственное дыхание. Кто-то пытался меня оттолкнуть, но я не давался. Она была мокрая, синие губы… Она была… Я знал, что она умерла, но не хотел ее отпускать… Не знаю, как меня от нее оттащили.

Его слова звучат будто откуда-то издалека. Он смотрит на меня – и в то же время он смотрит в никуда.

- Врачи ее откачали. Я даже не понял как. Вообще не понял, что у них получилось. Только услышал, как одна из них закричала: «Есть! Пульс есть!». Наверное, мой забился тоже именно в эту минуту.

Он молчит. Я тоже. Потому что любое слово сейчас будет слишком громким, не тем. Потому что хочется дотронуться – и страшно. А вдруг это тоже не то?

- Ее увезли в больницу. Там сказали, что еще немного – и все. Что таких почти не спасают. Что у нее сердце не билось. Что это называется клиническая смерть. Смерть… я тогда не ошибся…

Он выдыхает.

Снова разливает по бокалам вино, хотя мы оба не сделали ни глотка. Прекращает, когда я кладу ладонь поверх своего бокала и качаю головой.

- Она выжила. Даже без осложнений. К счастью, она ничего не помнит. Мне повезло куда меньше.

Он прав. Он продолжает тащить за собой этот кошмар, возможно, каждый раз возвращается в него – стоит взглянуть на сестру.

Максим бросает взгляд на меня – какой-то слишком острый, проникновенный, как будто пытается проникнуть сразу под кожу и в душу.

- С тех пор я все держу под контролем. И не отпускаю никого, кого люблю. Потому что знаю, что иногда достаточно одной секунды.

Он делает шаг ко мне. Не спеша, словно боится спугнуть.

- Та ситуация… в домике… Это заставило меня многое пересмотреть и о многом подумать. Не уверен, что быстро научусь отпускать. Но точно знаю – Амина сегодня не придет. Потому что… терять я больше не могу. Не хочу. И не буду.

Я поднимаюсь и крепко-крепко обнимаю его. Так, что хрустят костяшки пальцев, а под моим ухом бьется его большое и теплое сердце. И, согласно кивнув, бормочу:

- И правильно. И вот и не надо!

Он не сразу поднимает руки. Но когда поднимает – обнимает бережно. Так, будто я – это берег. Тихий, родной, у которого больше никто не утонет.

Я не знаю, как прогнать его тени. Не уверена, что это вообще возможно. Но я могу хотя бы попытаться сделать так, чтобы он больше не блуждал в них один. Поэтому обнимаю еще сильнее, чем раньше и прыгаю с собственного обрыва.

- Я тоже кое-что не могу забыть… И до сих пор виню себя, что не сделала по-другому…

Я немного отстраняюсь и встречаюсь взглядом с Максимом. Он смотрит внимательно. Не перебивает. Лишь проводит по моей щеке кончиками пальцев – едва ощутимо, будто подталкивая: «я здесь, не сбегу, говори».

- Когда я была маленькой, я мечтала о котенке, - начинаю я и вдруг кажусь себе до глупого наивной. – Пушистом, красивом, породистом. Чтобы подружки завидовали. Чтобы говорили: «Вот это да!». А у моей подружки как раз был мейн-кун… Огромный, шикарный, ей купили родители. Вот и я хотела не хуже. Но мои родители не разрешали. Я просила, просила, умоляла… а потом смирилась…

Смотрю на свои руки – пальцы сжимаются в замок, как будто и сейчас держу в них котенка, о котором мечтала.

- А однажды вечером папа вернулся с работы домой, - продолжаю я. – Он был в промокшей кожаной куртке, капало с воротника… На улице был сильный дождь… А он улыбался. Знаешь, он так тепло улыбался, как-то… светло так… А потом он вдруг достал из-за пазухи котенка и протянул его мне. Сказал: «Доча, бери. Он так просился к тебе, что я не смог пройти мимо».

У меня перехватывает дыхание, потому что я вспоминаю этот момент так четко, будто смотрю старую видеопленку.

Папа в мокрой куртке…

Котенок в его широких ладонях…

Мама, выходящая из кухни с полотенцем на плече, которая тепло улыбается, но при этом немного ворчит, мол, договаривались же – никаких животных…

И отчаяние.

Мое отчаяние на фоне этого тепла и их доброты. Потому что… котенок не тот.

- Мне хотелось не просто заплакать, а разрыдаться, - я тяжело выдыхаю. – Это не он… Потому что это не он… Я его не таким представляла. Мне не нужен такой! Маленький, тощий, какой-то прозрачный, слипшийся, в грязи и блохах. Даже не понять, какого он цвета – то ли белый, то ли серый, то ли просто грязный, бесцветный. Я не такого хотела…

Молчу несколько секунд. Потом опять продолжаю:

- Я тогда не смогла признаться. Папа его принес, он так радовался, что исполнил мое желание, и мама его приняла… а я… Я к нему даже прикасаться не хотела. Мама заботливо его мыла, папа налил молока, дал тряпочку, сделал лоток, котенок все понял… Он был очень смышленый. И он был так счастлив, что он теперь дома, и что ему теперь будет тепло…

Я прерываюсь, чувствуя, что к глазам подступили слезы. Усиленно моргаю, гоню их прочь. Но с котенком проще, чем с ними…

- Я всю ночь не спала, - говорю, стирая с щеки горячие дорожки застарелой вины. – Просто сидела на кровати в своей комнате, смотрела на этот комок и… И не хотела его. Не хотела. Он был некрасивым.

Максим проводит по моей щеке пальцами. Видимо, слез больше, чем я ожидала, просто я их не чувствую, тоже глубоко окунулась в прошлое.

- Утром я сказала папе, чтобы он отнес котенка обратно. Мне было стыдно. Очень. Я знала, что на улице холодно, дождь, и котенок так доверчиво просился на руки… Но я не хотела такого кота. И не хотела, чтобы надо мной смеялись подружки.

Голос немного дрожит, как и пальцы. Потому что я помню это слишком хорошо, слишком четко.

- Я потом постаралась это побыстрее забыть. Думала – и забыла. В детстве много ярких калейдоскопов, которые остаются в памяти на всю жизнь – куда там такому котенку?.. А два года назад я выхожу из машины – дождь, поздняя осень, сырость. Темные лужи… И вдруг что-то мелкое бросается мне под ноги. Я завизжала – думала, крыса. А это… это оказался котенок.

Я успокаиваюсь, выныривая из далекого прошлого - сюда, почти в настоящее. Здесь мне нравится значительно больше.

- Он был тощим, злым, с подранной лапой. Он прокусил мне руку почти до крови. Бился, шипел, царапался… - Я улыбаюсь, вспоминая эту первую встречу. – Но я все равно подняла его. Прижала к себе, несмотря на его попытки мной закусить, и принесла домой. Отпустила только у себя в ванной. Теперь это – мой Борька. Самый красивый на свете кот. Или Берия, как его называет мой сосед, потому что иногда он по-прежнему тот же вредный и опасный комок, готовый напасть на любого.

Максим все это время молчит. Только поглаживает меня по волосам – медленно, бережно, будто защищая от прошлого.

- А тот котенок? – спрашивает он тихо. – Знаешь, что с ним?

Я качаю головой.

- Не решилась спросить у папы. Не могу, я… Но он добрее меня. Я верю… - перевожу дыхание и тихо добавляю: – Я верю, что папа не стал возвращать его на улицу. А отдал знакомым, в семью. Где его сразу приняли. Где не искали «породу», не оглядывались на чужое мнение. Просто полюбили сразу. Не так, как я… Я была не той девочкой. Я не умела так.

Максим обнимает крепче.

- Ты была ребенком. Дети жестоки и редко это осознают. Я не знаком с твоим отцом, но уверен, что он сделал все именно так. И у того кота хорошая беззаботная жизнь.

- Правда?

Он так уверенно кивает, что я в первый раз за много лет позволяю себе в это поверить по-настоящему.

- Да, - бормочу я. – Мой папа такой. Он бы не смог по-другому.