47

Макс

Я смотрю на нее – раскрасневшуюся, игривую, с лукавой улыбкой на пухлых губах, и не могу сделать вдох. Кажется, вдохну чуть сильнее – и заглушу это пляшущее пламя. Спугну его. А мне бы этого не хотелось.

Жаль, что она не видит себя.

Хорошо, что не видит. Иначе поняла бы, что может с этой улыбкой хоть жилы из меня вытянуть, а я так и буду просто смотреть на нее, не в силах сопротивляться.

Рыжие волосы собраны так небрежно, словно их разметал сильный ветер, а потом собрал кое-как, пытаясь спрятать от чужих глаз свое искушение. В глазах так много зелени, что ореховый цвет почти стерт. Они сейчас – как джунгли перед рассветом. Манят, зовут и одновременно предупреждают: сделаешь шаг – пропадешь.

А платье…

Это чертово платье. Еще в первую встречу должен был понять, что это черная пропасть. Строгое, слишком строгое. Обманчиво простое. Оно просто обманка. Закрытое наглухо. С монашеским воротом.

Удерживает взгляд, потому что кажется безопасным. И ты смотришь, смотришь… И сам не замечаешь, как пропадаешь.

У нее идеальная фигура. Единственный ее изъян – это черное платье.

Желание избавиться от него настолько велико, что я сжимаю пальцы в кулаки. Не спугнуть. Не спугнуть этот хаос, который внимательно за мной наблюдает…

- Сорвись! – срывается с ее губ.

В голове медленно расползается сизый туман, а перед глазами все тот же огонь – именно он и держит разум на грани.

На палит. Жжет так нещадно, что кожа начинает гореть, и чтобы к нему подобраться, я медленно снимаю одежду.

Запонки.

Одна. Вторая. На столешницу у себя за спиной.

Пуговицы.

Одна. Вторая. Последняя.

Рубашку – на стул, где до этого огонь отдыхал. Аккуратно. Без спешки. Сосредотачиваюсь на том, чтобы без единой складки, потому что… потому что порядок - это единственное, что сохраняет рассудок, когда внутренности медленно поджариваются только от одного ее взгляда.

Пристальный. Жадный, как у меня. Но с примесью легкого страха или разочарования.

И того и другого – понимаю, когда слышу слова:

- Авдеев, знаешь, я что-то уже не уверена… Мне кажется, мы слишком разные…

- Да, - соглашаюсь с ней.

Кто бы спорил, насколько мы разные? И кто бы знал, как мне на это плевать.

- Да, - повторяю.

Медленно приближаюсь к ней и делаю вдох. Глубокий, неспешный – так, чтобы обожгло легкие этим жаром. Так, чтобы сжечь остатки разума, которые нашептывают держаться подальше.

- Разные. Но нам это не помешает.

- Думаешь?

Она так доверчиво смотрит в глаза, что я с трудом заставляю себя коснуться ее не жадно, а с осторожностью. В последний раз с осторожностью. Потому что с каждой секундой, с каждым мгновеньем меня все больше разрывает на части от невозможности присвоить ее.

Все…

Теперь все…

Я и так слишком долго оставался в рассудке.

- Не думаю. Знаю, - выдыхаю ей в губы.

И стоит к ним прикоснуться своими, как этот мир необратимо меняется.

Жарится нашим дыханием. Плавится нашим томлением. Искрится нашими стонами. Ломается. Взрывается. И воскрешается снова и снова, как феникс.

Мой порядок.

Ее хаос.

Есть ли связь неразрывней?

Я не уверен.

Есть ли связь более идеальная?

Нет.

Она ворует не только мое дыхание. И я понимаю это, стоит лишь отдышаться.

Она ворует и одновременно дает взамен так много, что сердце еще долго колотится как сумасшедшее, не в силах поверить…

- Авдеев?..

- Угу, - отзываюсь, когда ко мне возвращается голос, да и то я в этом не очень уверен.

- У меня к тебе есть претензия.

- Правда?!

Я приподнимаюсь на локте и с удивлением смотрю в лицо Софьи. Губы припухшие от моих поцелуев, глаза – как звезды сверкают, и манят… черт, опять манят к себе. Начинаю понимать космонавтов, которые, зная про черные дыры, все равно раз за разом рискуют и рвутся в небо обратно.

Софья ласково гладит белую шкуру, на которой мы отдыхаем, встречает мой взгляд и серьезно кивает.

- Да, - переводит взгляд на белый потолок в отсветах мягкой лампы и вздыхает: – Ты говорил, что, когда лежишь, любишь смотреть на живопись. Я настроилась посмотреть на прекрасное, доверчиво вошла в твою комнату полюбоваться искусством, и где?.. Я тебя спрашиваю, где оно?!

Меня начинает трясти от смеха. Она все-таки невозможная. Просто нереальная. Для меня.

Я скидываю с себя вторую шкуру – понятия не имею, как и когда в нее завернулся. Наверное, чтобы хоть как-то оправдать, на черта я прихватил с дуру обе. И, поймав ее взгляд, недвусмысленно спрашиваю:

- Ты в курсе, что статуя Давида – это тоже искусство?

Она смеется.

- Живопись, Авдеев. Я требую живопись!

- Хорошо. Как скажешь.

Она смотрит серьезно, хотя смешинки в глазах спрятать не удается. Я тоже серьезно настраиваюсь, складываю и тру две ладони. А потом прикасаюсь к ее локтю. Веду по нему пальцем. Сделав зигзаг, поднимаюсь к плечам. С интересом задерживаюсь в районе ключицы, тщательно очерчиваю ее подбородок, наконец подбираюсь к губам.

- А это что такое? - Она резко выдыхает, пытаясь отмахнуться от моего пальца, как от мухи. – Я спрашиваю: это еще что такое?

- Погоди. У маэстро Да Винчи тоже не сразу получалось. Потерпи. Я стараюсь.

Она снова резко дует на мой палец и хохочет – весело, звонко. И затихает, когда я прикасаюсь к ее губам уже не пальцем – своими губами.

- Финальный штрих, - поясняю, когда она распахивает затуманенные глаза. – Ну как тебе?

- По-моему, - ее руки обнимают мое лицо заставляют снова склониться. – По-моему, у тебя получается. Только нужно еще немного потренироваться.

- Немного?

- Прости. Много. Конечно, много, Авдеев.

- Согласен! И… предупреждаю – срываюсь!

Она смеется, и я жадно краду ее смех…

---

- Вкусные яблоки!

Софья жмурится, как рыжая кошка на солнце, и снова откусывает. Капелька яблочного сока остается у нее на губах и, потянувшись, я убираю ее губами. После чего соглашаюсь:

- Действительно, вкусные.

Она улыбается. Подтягивает ноги к себе, чтобы сесть поудобней, и с удовольствием осматривает импровизированную полянку. Корзина с яблоками, бутылка вина, два бокала, конфеты, за которыми пришлось сбегать в машину.

Но я ни о чем не жалею. Даже о том, что тащил эти шкуры. Она на них – как особенный вид искусства, особое удовольствие. Да и во мне то и дело пробуждается что-то первобытное.

Смотреть. Оберегать. Защищать. И присваивать.

Ее длинные волосы слегка растрепаны – этакий хаотичный древний огонь. Не могу удержаться – то и дело к нему прикасаюсь.

- Не знаю, как завтра их расчешу, - жалуется она с широченной улыбкой.

- Я тебе помогу, - обещаю и показываю, как я могу, пропустив ее пряди между своими пальцами.

- Да ты уж помог! – смеется она. – Я понятия не имею, куда делась моя заколка.

- И в этом я тоже тебе помогу.

Она недоверчиво прищуривается, а я поднимаюсь и достаю из тумбочки заколку, которую она обронила в свой прошлый визит.

- Хм… - покрутив ее немного в руках, она скалывает волосы и смотрит прямо в глаза. – Как удобно. А тебя не пугает, что я частично к тебе переехала?

- Это ты о заколке? Не шути! Софья, у меня в доме твой чемодан с вещами – и то я,к ак видишь, не заикаюсь!

Доев яблоко, она снова откидывается на спину. Невероятно красивая. Соблазнительная, тем более, когда так ласково водит ладонью по шкуре.

- Знаешь, что мне особенно нравится в этих меховых пледах? – спрашивает она. – Что при его создании ни одно животное не пострадало.

- В смысле?

Не то, чтобы я был против… Наоборот, даже за. Но Яров так живописно описывал свою охоту, а тут…

- Ты уверена?

Она кивает.

- Конечно. Я много про них читала в сети… ну… после того, как уехала.

Я веду по шкуре ладонью и да, теперь и сам понимаю, что Софья права. Если Яров за чем и охотился, чтобы добыть эти шкуры – то за скидками, когда их покупал и за наваром, когда их сбывал.

И ладно. Потому что нам хорошо. За это я бы заплатил и сумму побольше.

А еще на них не только лежать, но и спать довольно удобно. Ну или мы просто не в силах подняться и перейти на кровать.

Софья засыпает первой. Уткнувшись в мое плечо. Я выдыхаю и тоже устало закрываю глаза…

Просыпаюсь, как от толчка.

Веду рукой – пустота. На секунду кажется, что все вчерашнее просто приснилось и я поспешно открываю глаза.

Черта с два – я на шкурах!

Облегченно выдыхаю и просыпаюсь теперь окончательно. Теперь можно – не страшно, что придется хвататься за остатки сна, чтобы его задержать. Теперь хочется в настоящее.

В комнате убрано – ну в смысле, нет яблок, бутылки и наших бокалов. Остальное – бардак.

Быстро навожу здесь порядок. Относительный, чтобы можно было спокойно передвигаться, так-то здесь домработнице будет над чем попыхтеть. Иду в ванную.

Софья уже была здесь – улавливаю свой запах шампуня и геля. Душ принимаю быстро, и прохладный, чтобы чуть сбить мысли о ней.

Вряд ли у меня получается, потому что выхожу на ее поиски, толком не высушив волосы. Чувствую, как томно стекают капли на шею – ничего, не зима. Брюки, футболка – какие попались под руку - сойдет. И так долго спал.

Из кухни доносятся голоса, отчетливо слышу смех Софьи. Как колокольчик зовет. Туда я и направляюсь.

Они сидят с Пашкой напротив друг друга. Тот ей что-то втирает, а потом смотрит на нее, замечает улыбку и оборачивается.

- Расправь брови, - хмыкает он. – Ты был прав, я ей не очень понравился.

- А ты сомневался?

- Ну, скажем так, у меня были для сомнений весомые аргументы.

- Какие? – любопытствует Софья. – Я бы на них с интересом взглянула.

Заставить Пашку смутиться практически невозможно. Но ему хотя бы хватает ума не продолжать тему и, главное, снова не раздеваться, чтобы предъявить свои «аргументы».

- Да что уж теперь, - отнекивается он. – Я их для другого дела приберегу. Авось – там оценят.

- А что, после моей шарлотки не оценили? Всю ночь тебя не было.

Софья догадывается, о чем речь и тихо смеется. А Пашка машет рукой, чтобы не приставали с такими глупыми подозрениями и тяжко вздыхает:

- Ты бы их видел… ты бы их слышал… Я даже подумать не мог, что в нашем городе столько душевнобольных!

- Как ты жестоко с поэтами. А как восприняли твои стихи? Ты их им прочитал?

- Ну я-то в своем уме! Зачем мне вызывать их зависть и огонь на себя? Сидел, тихо ел и пил чай. Старался, чтобы меня не заметили.

- А почему не ушел?

- Ну… у меня были дела, - уклончиво тянет Пашка. - Шарлотку не только я ел, я же еще угощал… Надо было ее нарезать… подкладывать вовремя на тарелочку… На стрессе очень бодро идет!

Тарелочку. Не тарелки. Похоже, он присмотрел себе в этом кружке конкретную даму. Для нее и бережет теперь свои «аргументы».

Но не только это меняется за ночь.

- Хорошо, что ты наконец проснулся, - говорит Пашка, уводя тему в другое русло. – Я уж думал, так и не попрощаешься с другом. Придется мне так уходить.

- Далеко собрался?

- К себе.

Я с трудом отрываюсь от лица Софьи и бросаю на него недоверчивый взгляд.

- Я, знаешь ли, тишину люблю, - говорит он деловито. - И порядок. Да и трубу у меня как раз починили…

Он соскакивает со стула, забирает со стола стопку бутербродов и толкает прощальную речь:

- Так, одежду я вашу закинул в корзину – я вперемешку, сам потом разберешь. Посуду вымыл в посудомойке. Расставил как мог. Пропылесосил. Так что завтрак свой отработал. А, и вам бутерброды соорудил – в микроволновку заглянешь. Ну все, я пошел?

- Иди, - соглашаюсь. – Научил тебя, чему смог. Экзамен ты сдал. Не страшно теперь отпускать.

Пашка весело хмыкает. Машет Софье перед уходом рукой – долго и трепетно, как дети, которые сидят на каруселях. Потом крепко-крепко обнимает меня, рискуя раздавить свои бутерброды.

- Не переживай, - успокаиваю его, - увидимся на работе.

- Это да. Но на работе – не дома. Прям не думал, что буду скучать по тебе. Хотя если вспомнить ваш бардак… Нет, все, не уговаривай – ухожу!

- Жаль. Но постараюсь продержаться до новой встречи без слез.

Он хмыкает и отстраняется, крайне довольный собой. И уже даже уходит. Но вдруг от двери доносится его крик:

- Кстати, имей в виду! У тебя тут с террасы украли шкуру! Так это я не! Я взял одни бутерброды!

И под наш с Софьей смех, закрывает за собой дверь.

Надо отдать Пашке должное – он и правда привел кухню в приемлемый вид. А то мы вчера побросали…

Но дело даже не в этом. Мне и правда немного жаль, что он уезжает. С ним было весело и как-то сумбурно…

И, как знать, быть может, я бы расстроился гораздо сильнее, если бы не рассчитывал, что вместо сумбура в этом доме вскоре поселится хаос.

- Привет, - говорю я, приближаясь к нему. – Скажи мне, чего ты хочешь?..

В глазах «хаоса» зажигаются опасные искры. Но я продолжаю к нему приближаться. Гореть – так гореть!..