Глава 2

Нармин

Базар шумит разноголосым гулом, хотя солнце только поднялось над черепичными крышами.

Воздух заполнен запахом зелени, мокрых ящиков, пыли и переспевших фруктов.

Продавцы перекрикиваются через ряды, обмениваясь товаром, будто он общий. Это вызывает улыбку и прилив гордости. У нас, в Азербайджане, привыкли доверять.

Все знают, что потом сочтутся, а помогая, не забирают у себя, а приумножают благо.

Покупатели и продавцы спорят, торгуются, смеются. Машут руками и то хмурят густые брови, борясь за каждый гяпик (прим. автора — монета), то широко улыбаются, сдаваясь. Каждый здесь уверен, что именно у него самые сладкие помидоры. Самый терпкий гранат. Самый ароматный базилик.

Громко стучат кнопки калькуляторов и бусины счетов, звякают армуды.

Женщины мнут персики, а старики играют в нарды за столами, обсуждая судьбу страны и цены на азербайджанскую нефть.

Я останавливаюсь у прилавка, где помидоры лежат неровными холмами. Беру в руки понравившегося гиганта. Он тёплый от солнца, с треснувшей у плодоножки кожицей. И он идеально подойдет мне для салата с персиком и соленым сыром.

Продавец уже смотрит на меня внимательно. Кажется, он меня даже узнал.

Я тоже его узнала: он не местный, но привозил нам свои помидоры на прошлой неделе и еще несколько раз в этом месяце. Его овощи мне так понравились, что хочется ещё. А вдобавок — попробовать его инжир и виноград.

— Почем продаете?

Продавец сдергивает пакет для взрослого мужчины и шагает ко мне, отдав тому, не глядя. Склонив голову к уху, смотрит внимательнее, чем я хотела бы.

Страшно обнаружить, что он обо мне спрашивал. И что узнал.

Пусть лет прошло много, но мой позор живет внутри. Просыпается со мной утром. Вдыхает аромат роз. Пьет кофе. Завтракает. Ходит на рынок. Приносит продукты. Пытается жить.

Кашлянув, смуглый мужчина улыбается и спрашивает:

— А сколько предложишь, джан?

Пока жив был отец, для нас с мамой и тетей Фидан на рынок ходил он. Мы только давали ему список и разбирали потом пакеты. Но папы нет, а нагружать Орхана совесть мне не позволяет.

Жаль, это не значит, что я полюбила торговаться. Как не умела — так и не умею.

Собравшись с силами, слегка вздергиваю подбородок, хотя от привычки этой давно пора было отказаться, и смело озвучиваю цену чуть ниже, чем увидела на соседних прилавках.

Мы живем не богато. Я зарабатываю. Закончив университет и получив диплом бакалавра, с помощью отца устроилась деловодом к его другу. Это хорошая работа. Она приносит мне честные деньги. Я благодарна дяде Адалату, что не уволил после папиной смерти. Но свой бюджет я знаю. Больше позволенного не потрачу. Если заломит цену — положу и пойду искать дальше.

Мужчина цокает языком и артистично взмахивает рукой.

— Эй нэээ, джан! Обидеть хочешь! Я каждый помидор этими руками! — Показывает мне те самые натруженные руки. Я смотрю на них и невпопад легонько улыбаюсь. Он милый. Играет хорошо.

Точнее я верю, что он правда сам. Этими руками. Да и помидоры такие вкусные! Но торг — это часть работы. Культуры. Души.

Азербайджанцы любят поболтать.

— А этот треснутый! — Я показываю, мужчина смотрит в ответ оскорбленно.

— Это самый спелый, джаным! Для тебя держал!

Вроде бы пустая болтовня, а смущает. На щеках выступает румянец. Он качает головой и смотрит на меня внимательно, взвешивая. Я молчу, потому что молчание — тоже часть торга. Вздохнув, продавец предлагает:

— Бери пять штук — за три маната отдам. Пойдет?

Пойдет настолько, что я часто киваю, отдавая ему выбранный помидор и быстро добавляя к нему еще четыре.

Дальше прошу инжир. Он не скупится — позволяет попробовать. И виноград так же. И зелень. Мама обещала сварить довгу. А когда я протягиваю ему свои деньги, сверху в пакет складывает еще и горсть дорогущих конфет, вызывая во мне прилив давно забытой благодарности и тепла.

Это так мило. И так непривычно...

— Приходите еще, джаным. Глаз мне радуешь. И сердце греешь своей красотой.

— Спасибо вам!

Я отхожу от прилавка, чувствуя себя волшебно. Но сама же порчу себе настроение, оглянувшись.

Наш город — вроде бы немаленький, а плохую славу здесь не скрыть. Рядом с моим продавцом уже стоит местная женщина в платке и тычет в мою сторону, взахлеб рассказывая...

Я знаю, что. Теперь и он знает. Видеть, как в глазах человека расцветает разочарование, я не хочу.

Резко отвернувшись, продолжаю... Шоппинг.

Смешно, конечно, но сейчас даже не верится, что когда-то Марьям Теймурова возила меня по дорогим бутикам на своей белой машине. Что в ушах я носила бриллианты и их же — на пальцах.

Я знаю, что отец пытался вернуть мой махр Теймуровым. Они отказались его принимать.

Я не смогла бы ни носить те вещи, ни пользоваться ими. Долгое время их хранила мама. Потом, потихоньку, начала продавать.

Если в нашем доме появлялось что-то новое, стоящее, если щедро накрывался стол — я знала, что это очередные сережки от Бахтияра мама сдала в ломбард. Продала брендовые туфли или сумку кому-то из подруг.

Скрипку мама тоже продала. С нее мы расплатились с первым мужем моей старшей сестры, Севиль.

Жалею ли я? О вещах — нет. О людях — очень. Хоть мой побег и был шагом отчаянья, а не продуманным ходом, наша с Максимом выходка стоила дорого многим людям. Даже не нам.

Наталья Дмитриевна вынуждена была уехать. В Азербайджане их больше нет, но у нее всё хорошо: она продолжает преподавать музыку. Ее муж работает в охранном агентстве. Максим... Он в Штатах, но больше о нем я не знаю ничего.

Не злюсь. Хочу верить, он тоже меня пережил.

Теперь-то мне предельно ясно, что он был для меня любимым другом, а я для него — первым серьезным чувством.

Случайно врезаюсь плечом в женщину и отскакиваю, подняв ладонь и извиняясь. Она сначала вроде бы начинает так же извиняться в ответ, а потом узнает... И меня тут же окатывает холодом. Её губы сжимаются. Взгляд скользит от лица по одежде. Пальцы отряхивают рукав там, где я его касалась.

По моему телу в такие секунды — дрожь. Я должна была привыкнуть, но привыкнуть к этому невозможно.

Шагаю прочь, а между лопаток всё равно врезается шипящее:

— Намуссуз (прим. автора: бесстыдная)! — И к этому я тоже должна была за годы привыкнуть, но обида растекается по грудной клетке.

Все, чему я научилась за эти годы — пропускать её по крови вместе с кислородом. Закрыв глаза на пару секунд, делаю глубокие вдохи и вслед за ними выдохи, отпуская.

В конце концов, слава не просто так ходит за мной. Свою вину я признаю, а всем вокруг искренне желаю счастья. Даже этой женщине.

Скупившись по списку, выхожу с рынка.

Тяжелые пакеты оттягивают руки и снова возвращают к временам, когда отец был жив. Он возил меня по городу, не жалея ни сил, ни бензина. Каждое утро на работу и вечером с нее. В поликлинику. В университет.

Я никогда и не одевалась вызывающе. Мне неловко было даже в тех нарядах, которые выбирала для меня столичная Марьям, но теперь, мне кажется, скромнее девушки не найти во всем Ширванском крае, а это всё равно не спасает.

Несколько кварталов в сторону дома я иду по одной из главных улиц. Но в моем случае это практически всегда невыносимо.

У нас мужчинам не принято открыто приставать к девушкам на улице, но я быстро замечаю, что сначала за мной едет машина, а потом и вовсе тормозит рядом. Катится медленно.

Затемненное стекло опускается и взглядом по телу скользит незнакомец. Он для меня — незнакомец, а меня он, кажется, знает, как и все.

— Подвезти, красавица? — Я смотрю под ноги и мотаю головой, ускоряясь. Зря я пошла одна. Нужно было попросить Орхана. Мужа Севиль. Маму. Ещё кого-то. — Эй, чего ты такая строгая? Садись.

Мужчина продолжает ехать рядом и бьет по сиденью своей прокуренной старой машины.

Сердце бьется быстро и болезненно. Пальцы немеют от страха. Вокруг много людей, но я не уверена, что за меня заступятся, поэтому решать нужно самой.

Собрав волю в кулак, поворачиваю голову к мужчине и с мягкой улыбкой пытаюсь вежливо отказаться:

— Спасибо вам, но я дойду. В машину к чужому не сяду. Извините.

Ему бы просто отмахнуться, но я вижу, как лицо у мужчины кривится. Он взмахивает рукой и подается ближе ко мне:

— Ты чтоб под неверного лечь, со свадьбы сбежала, а теперь в машину не садишься? Ну-ну, недотрога.

Мужчина плюет на бордюр и бросает в меня не менее смачное:

— Позгун (прим. автора — развратная)!

После чего машина резко дергается и визгом шин уносится прочь.

А я…

Впервые это было очень больно. Унизительно. Вызвало бурю слез и желание покончить с собой. Но делать этого нельзя, я и так украла у Аллаха слишком много милости. Поэтому позволяю себе всего на несколько секунд задеревенеть, а потом сворачиваю в спокойный переулок и продолжаю свой путь.

Жить с позором сложно. Это больно. Иногда мне кажется, лучше было бы лечь в могилу вместе с отцом, но сделать этого Аллах не дал. Поэтому я нахожу отдушину в тех, кто любит вопреки осуждению.

* * *

Домой я прихожу ужасно уставшей. На солнце нагрелась голова, пот выступил на шее и спине. Руки отваливаются из-за тяжелых пакетов, но в планах — вкусный салат.

И пусть я недостойна, но до сих пор не умерла, а значит могу, как все, радоваться тому, что радует.

Рецепт салата я увидела в Инстаграме на странице у невестки Бахтияра Теймурова — Марьям. Мы с ней, конечно, давно не общаемся. У меня не хватило смелости извиниться даже перед несостоявшейся сестрой, но отписаться от ее страницы я не смогла.

Из ее блога я знаю немного о нем. Но Бахтияр — редкий гость на страничке Марьям, а ее бьющая ключом жизнь и красота их с Самиром любви греют душу.

Разложив продукты по столу, я беру телефон, чтобы снова свериться с рецептом.

О произошедшем возле рынка не буду не то, что жаловаться, а даже вспоминать. Но начать готовку не успеваю. В дверном проеме появляется жена Орхана. Смерив меня таким же взглядом, как женщины на рынке, кивает за спину:

— К брату зайди.

Я блокирую телефон и выхожу из кухни. Оглянувшись, вижу, как любопытная Ирада перебирает мои покупки.

Это всё неправильно. Мне так жить не нравится. Но что я могу сделать?

Зайдя в кабинет брата, сажусь и терпеливо жду, пока он договорит по телефону. С кем-то — громко и весело. Обсуждает что-то. Слушает. Смеется.

А сбросив вызов — смотрит на меня иначе. Моментально хмурится и будто бы справляется с неловкостью. Я — его главная обуза.

С момента нашего с ним последнего разговора по душам прошла неделя. Я не тешу себя надеждой, что он передумает. Да и после сегодняшнего…

Может быть чьей-то нелюбимой женой быть лучше, чем шлюхой? Кто его знает…

— Есть один человек, Нармин. Заур Мехтиев. — Орхан молчит, и я молчу. Не знаю этого мужчину. Никогда не слышала. Моргнув, брат продолжает. Ему правда неловко. Он предпочел бы в принципе со мной не говорить. Мне так кажется. — Он овдовел месяц назад. Жена умерла в родах. Остался с младенцем на руках. Пятеро детей. Ему нужна жена...

Мой взгляд спускается с лица брата на его стол.

— Он хороший мусульманин. Глубоко погружен в изучение ислама. Отец был бы рад, чтобы ты… — Я знаю, что Орхан говорит это для себя, а не для меня, но киваю. Тоже для него.

— Боюсь, хороший мусульманин может быть против брака с такой, как я.

— Дети, Нармин. У него дети. И нет времени выбирать.

Я… Понимаю.

— Свадьба и махра не будет. Не те обстоятельства.

Конечно. Мой махр — пятеро его детей.

— И я попрошу его чтобы силой… Ни к чему не принуждал. Да он может и не захочет…

Это больнее, чем слова постороннего незнакомца. Я снова сглатываю и смотрю в сторону окна. Там — мои розы. Они пахнут спокойствием. Я сейчас приготовлю вкусный салат и всех угощу. Завтра выйду на рассвете, вдохну и на пару секунд стану абсолютно счастливой. В моей жизни тоже есть хорошее. Мне грех жаловаться.

А он, этот Заур… Было бы хорошо, чтобы не захотел.