Глава 12

Нармин

Не знаю, почему я решила, что Бахтияр приедет ко мне в первый же вечер после своего возвращения в Баку.

Сейчас это кажется наивной глупостью, и я сама над собой посмеялась бы, но в его присутствии смеяться сложно.

Смотрю в тарелку и слишком долго для нежнейшего мяса Ульвии-ханым вожу ножом по распадающимся волокнам.

Мое место назначила тоже Ульвия-ханым и оно — не напротив, подальше, аж через стол, а рядом с Бахтияром.

Муж впервые ужинает в доме, который построил для будущей семьи, а отдал мне.

Вчера он не приехал, это и логично. У него есть жена, с которой они давно не виделись и наверняка друг по другу соскучились.

А есть я.

Тихонько кашляю и забрасываю кусочек мяса в рот. Тянусь за стаканом с водой, потому что вино я по-прежнему пить не хочу.

Бахтияр же потихоньку пьет. Его водитель уже уехал. Сказал ли Бахтияр Физули-бею вернуться через час или утром — мне неизвестно. Я не выходила на улицу, а встретила мужа в холле.

На сей раз от него уже не исходило той силы раздражение, как в день нашего никаха. На мое «салам алейкум» наконец-то прилетело ответное: «салам».

И это, наверное, хороший знак.

Ульвия-ханым выглядывает к нам из кухни. Я цепляюсь за нее взглядом, как за спасательный круг. Очень хотелось бы, чтобы она вошла к нам и заговорила с Бахтияром хотя бы о чем-то, но она меня не спасает.

Убедившись, что еды на столе хватает, отступает обратно в тень, а у меня весь вечер — тахикардия и пульс в висках.

Я бросаю на Бахтияра один короткий взгляд, а потом снова долго пялюсь в свою тарелку, пытаясь совладать с мыслями и главное — чувствами. Их внутри очень много. Они спорные и мучительные.

Вопросы всё копятся. Собственные ответы давно не удовлетворяют.

Вдохнув глубоко, откладываю вилку с ножом и поворачиваю голову к человеку, который способен ответить на них намного лучше, чем я.

Бахтияр, кажется, был к моему вниманию абсолютно готов. Он не давится вином, которое вот сейчас пьет.

Не стоило бы, но я спускаюсь взглядом от глаз к подбородку и слежу за тем, как вниз при глотке дергается кадык.

Шея и подбородок моего мужа покрыты короткой щетиной. Из-под расстегнутой на несколько пуговиц рубашки видны темные волоски на груди. Мне кажется, царапина на шее, но я не уверена.

Бахтияр — мужественный и не смазливый, но красивый мужчина. Я никогда не отрицала перед собой же, что его лицо, тело и энергетика притягивают.

А говорила ли об этом ему? Нет, конечно.

Только врала, что мерзко от мысли, что он коснется. А потом…

Он не рвет зрительный контакт, отставляя бокал. А я ловлю саму себя в ловушку, так неуместно вспоминая, как его пальцы порхали по моему телу. Гладили. Ласкали. Давили. Сжимали. Делали своим, хочу я того или нет. Я помню всё до мелочей.

Дыхание сбивается, кожа на груди и шее покрывается пятнами. Я вижу их в одном из расположенных в гостиной зеркал. Хочется приложить к щекам холодное, а лучше уйти, но Бахтияр всё же начинает разговор:

— Мать с Сабиной приезжали? — Его голос продолжает глухо резонировать у меня за грудиной. Вибрации расходятся по телу, а мой взгляд тем временем лежит в его тарелке. Вместо того, чтобы ответить внятно, я просто киваю.

Откуда он знает — неважно. Я вполне допускаю, что Сабина не скрывает от него своих поступков. Лейла-ханым тоже.

Но собственное покорное молчание начинает раздражать даже меня. Мысленно собравшись, выталкиваю взгляд к лицу Бахтияра и вслух отвечаю:

— Да.

Его мой голос, кажется, сегодня не триггерит. Он не кривится и не меняется в лице. Нечасто моргает, изучая с прохладным любопытством.

Я чувствую себя неловко, но стараюсь держаться. Вчера, к своему стыду, принарядилась. Ждала долго. Слава Аллаху, хотя бы Ульвию-ханым не «предупреждала», что Бахтияр-бей приедет. Потому что он не собирался. А сегодня Ульвия-ханым была готова.

Я — не очень.

О чем он думает — не знаю, но подмечаю, как вздрагивает уголок красивых губ и улыбка улетучивается. Видимо, во мне для него есть что-то смешное. Пусть так.

— Как пообщались?

— Неплохо.

Выдержав секундную паузу, Бахтияр хмыкает уже открыто. Он тоже отложил приборы. Сидит на стуле не прямо-так вальяжно, но определенно расслабленнее, чем я. Откинувшись на спинке. Медленно скользя подушечками пальцев по ножке бокала.

— Очень красноречиво, Нармин-ханым. Спасибо. — Муж произносит с иронией.

В его словах нет ничего такого, но мой нрав просыпается из спячки и реагирует вспышкой гонора.

Я выстреливаю мятежным взглядом и сама же пугаюсь. Тянусь за водой, чтобы взять паузу и ничего не ляпнуть.

— Они просто приехали, чтобы поздороваться.

— Поздоровались?

— Да.

— Отлично.

Вновь повисшая пауза тикает настенными часами, которые сейчас напоминают мне часовой механизм взрывного устройства. Вдогонку уточняю:

— О нас я ничего лишнего не говорила.

— Ещё лучше.

— Но Сабина читала наш с тобой договор.

Готовлю себя к его злости, но вместо нее получаю вопросительно приподнятую бровь. Он не будет тратить на меня ни дополнительных слов, ни эмоций. Я должна с полувздоха понимать: муж ждет более развернутый ответ.

— Я не знаю, что именно она успела прочесть. Но там же нет ничего ужасного? Только размер содержания...

Бахтияр тихонько кашляет и немного меняет позу. Мне кажется, дальше должен вычитать, но он сбивает с толку. Не дав договорить, ответа тоже не дает, а сам меняет тему:

— Насчет твоего общения с Марьям…

Бахтияр делает паузу — я упираюсь взглядом в его глаза. Радужки под этим освещением кажутся темными, я не могу рассмотреть те лучи, которые помню с юности. Другой вопрос, зачем их искать?

Третий — насколько ему мерзко заполучить выдрессированную позором версию той глупой горделивой провинциальной кобылы?

— Я не против вашей дружбы. Ульвия-ханым сказала, ты никуда не ездила в эти дни. Почему?

Пожимаю плечами. Бахтияра это не устраивает — он ждет, а я сдаюсь:

— Мне страшно. Кажется, я ни в чем не разберусь.

— Ты не разбираешься, как гулять? — Возможно, он не подразумевает ничего унизительного, но я на каждое его слово реагирую ярко. Так и сейчас опять вспыхиваю.

Он зря меня раскачивает. В такие секунды лучше всего понятно, каких усилий мне стоит прятать под покорностью свой гонор. Он вот сейчас вырывается:

— Я в целом не разбираюсь, как себя вести. Я никогда не была ничьей второй женой.

Пугаюсь, потому что не знаю: где та грань, которую мне нельзя перейти, чтобы не испытать на себе гнев Бахтияра? Но он не хмурится, не ругается, не смотрит строго.

Усмехается, не отводя глаз.

— У тебя на лбу таблички нет, Нармин. Всем всё равно, кто ты. У тебя есть банковская карточка. Машина. Водитель. Телефон. Интернет. Если есть желание — поедь куда-то, рассмотрись. Хочешь одна. Хочешь с Ульвией-ханым. Хочешь с Марьям. Или маму попроси.

Он сам знает, что его мать видеть меня не хочет. В его словах и тоне нет открытой агрессии, но и своим внутренним демонам он позволяет легонько меня кусать.

Как нам жить, если его гордость всё ещё ноет, а я так и не научилась полноценно вымаливать прощение? Не знаю. Он, вероятно, тоже.

Смотрит на бокал с вином, но не тянется за ним. Опять переводит взгляд на меня:

— Если без иронии, то можешь не бояться осуждения. Баку огромный. Его не сравнить с нашим городом. Здесь никто никого не знает. Никому ни до кого нет дела.

Я киваю, мысленно благодаря ему за попытку «без иронии». Хочу ответить тем же.

— Твоя мать попросила не светить слишком ярко. Марьям, наоборот мне кажется, хочет показать меня всем. Она пригласила меня на День рождения Айсель. В пляжный клуб. Еще куда-то, но я не запомнила, куда.

В карих глазах то вспыхивают, то гаснут смешинки. Их поглощает обузданная Теймуровым тьма. Что под ней — не хочу знать. Страшно.

— Не принимай мамины резкие слова на свой счет. Ты должна понимать, что своим решением жениться на тебе я всех сильно разозлил.

Я выдыхаю, не давая вылететь прямиком из распоротой сейчас груди: и Аскера-муаллима тоже?

Уверена, Бахтияр вполне способен прочитать мои мысли по глазам, но он не настолько благороден, чтобы отвечать без вопроса. По крайней мере, сегодня.

— Может быть разозлил их ты, но и совсем непричастной чувствовать себя я не могу.

— Ищи баланс. Ты взрослая и вроде бы умная. Не вступай в открытые конфликты, но и терпеть сверх меры я тебя не прошу. Ты живешь свою жизнь. А за свое решение я несу свою ответственность.

В целом, я понимаю, что он мне говорит: мне позволено жить. Не позволено только топтаться по его семье, мня себя особенной.

Это не так. Мне всего лишь повезло.

Бахтияр снова берет в руки приборы, садится ровнее и без спешки забрасывает в рот несколько кусочков мяса и гарнира.

Сегодня, как ни странно, его телефон молчит. Лежит на углу стола и ни разу не зажужжал. Мне кажется, он его выключил. Только не стоит фантазировать, что ради нашего общения.

Изучать мужа, пока он ест, очень интересно. Я вязну. В его деликатных движениях и красивых манерах. В девятнадцать я о подобном в принципе не думала, но Бахтияр сильно отличается от окружавших меня мужчин. Я помню, как подчас раздражали манеры братьев, отца. Теперь я убеждаюсь, что Бахтияр — почти во всем другой.

— А где ты был? — Спрашиваю быстрее, чем успеваю себе запретить. Удивляю этим и его, и себя.

Вырываю Бахтияра из мыслей. Он смотрит на меня и слегка хмурится:

— В Катаре.

Киваю, хотя это ни о чем мне не говорит. С одной стороны, пытаюсь замедлить сердечный ритм, с другой, выстреливаю таким же глупым:

— Тебе понравилось?

Бахтияр смотрит на меня то ли с сомнением, то ли с задумчивым интересом. Возможно, ему так же страшно узнать, что в голове у меня.

— Я был там множество раз. Мы строим гостиницу. Это была бизнес-поездка, там нечему нравится. Работа да и всё.

— Ты знаешь арабский?

— Сносно.

— А ещё какие языки?

— Несколько.

— Любишь свою работу? — Сама же себе внутренне кричу: «Нармин, да закрой ты рот!», по взгляду Бахтияра тоже вижу, что он начинает раздражаться.

Мы не готовы к светским беседам. Мы ни к чему не готовы, это ясно. Да и к чему я клоню? Чтобы вспыхнул? Вспылил? А зачем?

— Если ты думаешь, что в обязанности жены входит имитировать интерес моей личностью или делами, — давай сразу договоримся, что в таком я не нуждаюсь.

Он не повышает голос и не меняет тон на язвительный со спокойно делового. Но его ответ больно лупит по совести. Я не собиралась ничего имитировать. Я просто… Хочу по-человечески.

Но глотаю свои же объяснения.

Опустив голову, киваю.

— Я тебя поняла. Извини. Если мешаю — я могу уйти.

— Ты не мешаешь. Только и не ешь.

Потому что кусок в горло в твоем присутствии не лезет. Я хочу о многом и начистоту. Но чувствую, что мы не готовы.

Заставляю себя поднять голову. С первой нашей встречи в новом статусе запомнила, что моя «покорность» больше раздражает, чем тешит самолюбие.

— Я наелась, спасибо. Хотела попросить тебя поговорить с Ульвией-ханым. Она не подпускает меня к делам по дому. Я чувствую себя лентяйкой. Безрукой. Мне стыдно, что старшая женщина обихаживает меня. Это неправильно.

Губы Бахтияра снова на долю секунды саркастично кривятся:

— Почему же? Это вполне современно. Во всем цивилизованном мире домашний труд оплачивается. Его исполняют нанятые для этого люди.

Он ещё долго будет бить меня моими же предубеждениями. Пять лет назад это я бросала ему в лицо рассказы о современном мире, а он мягко гасил мои бравады романтическим отношением к традициям.

Всё очень изменилось. Кардинально и трагично.

— Значит, я не настолько современная, как считала. Попроси, пожалуйста, дать мне какую-то работу.

— Какую, например?

— Я могу убирать один этаж. Я и два могу, но два мне Ульвия-ханым не даст. Могу готовить. Я вкусно готовлю.

Бровь Бахтияра слегка поднимается. Он играет для меня в удивление. Дает понять, что это он — та взрывчатка, равномерный тик которой так пугает. И устраивает мне микро-взрыв:

— Особенно вкусно ты готовишь кофе.

Я на секунду отворачиваюсь и до боли кусаю щеку. Хочется крикнуть: прекрати глумиться! Да или нет?!

Но я уже другая. Больше не вспыльчивая. Вернувшись глазами к мужу, соглашаюсь с ним:

— И кофе тоже.

Он должен увидеть изменения во мне. Заметить. Принять.

Я стараюсь, Шайтан тебя забери!

После коротких раздумий, Бахтияр обещает:

— Хорошо, Нармин. Я поговорю с Ульвией-ханым.

— Спасибо тебе.

— Не за что. Ты поела?

— Да.

— Тогда можешь идти.

Я растерянно слежу, как Бахтияр встает со стула, залпом выпивает оставшееся в широком бокале вино и указывает рукой в сторону холла, оттуда — вверх идет лестница.

Я могу идти к себе или должна к нему?

Пугаюсь на секунду, после — беру себя в руки.

Мне непонятно даже, это приказ или разрешение.

В прошлый раз он сказал, что нет настроения «подбирать за настоящей любовью». Это не значит, что настроения нет и сегодня?

Готова ли я? И да, и нет.

Я не хочу делить мужчину с другой женщиной. Я больше не ищу любви, но не хочу множить боль на сто: свою и чужую. Значит ли это, что я откажу? Нет.

Поднимаюсь по ступенькам беззвучно, чувствуя взгляд лопатками. Повернуть голову страшно.

Скользнув пальцами по стене, зажигаю свет. Чтобы не паниковать — стараюсь отвлечься. Спасением звучит оклик с первого этажа:

— Нармин-ханым, спустишься? Бахтияр забыл телефон.

Да. Я спущусь.

Чувствую себя вспорхнувшей птицей. Но резко обернувшись, врезаюсь в грудь Бахтияра.

Так и нос можно разбить. А можно сердце.

За считанные секунды успеваю убедиться: он всё такой же горячий, твердый и непрошибаемый. В ноздри забивается его запах. В сердце — гвозди.

Отскакиваю от груди мячом, он придерживает за руку. Смотрит в лицо глубоко и далеко не так светски, как внизу. Может быть думает, в полумраке хуже видно, а может быть ему плевать: видно или нет.

— Ты тут хозяйка или девочка на побегушках? — Бахтияр спрашивает грубо. Оглянувшись, сам отвечает Ульвье-ханым:

— Сейчас не спустится.

Вернувшись взглядом ко мне, позволяет себе раздражаться на меня в открытую. А мне так волнительно, что лишь бы что-то молоть, Аллах!

— Хотела сказать, что ты построил очень красивый дом.

Мужские пальцы врезаются в запястье сильнее. В нем много злости на меня. Ужасно много злости. Он нежным не будет. Да и я не посмею об этом просить.

Равнодушное:

— Дом как дом. — Делает больно.

Я знаю, что ты врешь, но уличить тебя в этом не могу.

Пытаюсь просто впитать его эмоции. К сожалению, быстро понимаю, что это невозможно. Их слишком много. Они долго копились. Разрастались. Они рано или поздно меня уничтожат.

— И у тебя очень красивая жена. Сабина. Она…

Договорить Бахтияр не дает.

Свободной рукой сжимает подбородок и тянет вверх:

— Ты серьезно сейчас? Тебе сказано в это не лезть, Нармин.

— Извини. Я больше не буду.

У него сжимаются челюсти. Его бесит мое со всем согласие. Непослушание бесит не меньше. Ему со мной дико сложно. Так зачем…

Аллах, ну зачем ты это сделал?

Он отпускает меня и снова стряхивает руку, как тогда, уходя после никаха.

На сей раз Бахтияр даже не пытается скрыть этот жест. И я соврала бы, сказав, что его брезгливость меня не задевает. Возможно, задевает даже сильнее, чем все проявления брезгливости в эти годы вместе взятые.

Подавшись лицом ближе, Бахтияр просит:

— На один вопрос ответь мне.

Я не киваю и не спрашиваю: какой? Только перескакиваю со зрачка на зрачок и жду.

— Ты его хотя бы ненавидишь?

И он так же блуждает взглядом по моему лицу, спросив. Что хочет услышать — понятно.

Имя Максим в этом доме не просто запрет, а смертный грех. Но это ведь он разрушил мою жизнь. Он вбил в голову глупости. Он подал руку, которая оказалась ядовитой змеей.

Но я знаю, что дело было не в Максиме, а во мне.

И нет. Я его не ненавижу.

Закрыв глаза, мотаю головой.

Воздух трещит напряжением. Я жду грубости или толчка, но Бахтияр всего лишь резко выдыхает.

Обходит меня и быстрым шагом идет дальше по коридору.

Сердце колотится и обливается кровью. Дверь в одну из спален не захлопывается, а с оглушительным стуком отлетает.

Развернувшись, я поправляю чуть съехавшую маску безликой покорности.

Всё хорошо. Ничего не случилось.

Тихо подхожу к двери, чтобы закрыть, но вместо этого замираю.

Стоя посреди спальни, Бахтияр резким движением дергает рубашку за ворот сзади и снимает через голову. Скомкав, бросает в кресло.

Его спокойствие тоже слетает, обнажая куда более честные эмоции, которые не выдержу ни я, ни он. А еще широкую, увитую мышцами спину.

Мой взгляд врезается в поясницу и едет вверх от узких бедер вдоль позвоночника.

Мне кажется, Бахтияр аккуратный человек, но сейчас он рвано дергает ремень и тянет его, не жалея шлевки, а я цепляюсь глазами за местами красные, а местами розоватые линии на смуглой коже. Их много. Они... Очень красноречивые. И да, на шее царапина тоже есть, мне не показалось.

Я тихо выдыхаю, он оглядывается. В меня летит:

— Вон пошла.

И я согласно отступаю, закрывая дверь, как изначально и хотела.

Развернувшись, спешу в свою спальню, пытаясь сморгнуть мельтешащие под веками следы ногтей на спине моего мужа. И ее мужа.

Конечно, он не мог бы приехать вчера.

После долгой разлуки его встречала жена.

* * *

Эту ночь я плохо сплю. Точнее не сплю вообще. То ли жду, что Бахтияр передумает, то ли мучаюсь мыслями о реальности, в которой две женщины могут делить одного мужчину.

У нас с Бахтияром ничего не было, но я вижу следы другой на его коже — и изнутри обжигает ревность. Она тлеет… Тлеет… Тлеет… Не тухнет до самого утра.

Ко мне он не приходит. Я просто слышу, как в семь утра спускается на первый этаж.

Тихо разговаривает с Ульвией-ханым. С ней он красноречив, как было пять лет назад со мной. Говорит намного больше. Голос Бахтияра бархатный, тон немного лукавый. Они о чем-то шутят, Ульвия-ханым смеется. Кормит его завтраком, который мой муж очень хвалит.

С ней он может общаться. Он может общаться со всеми, кроме меня.

А я трусиха настолько, что даже спуститься не рискую. Не хочу снова портить ему настроение. Вполне возможно, намного важнее не попадаться ему на глаза, а не другим незнакомым мне людям.

Когда голоса перемещаются в коридор и я слышу привычный уже звук ворот, поднимаюсь с кровати и подхожу к окну.

Отодвинув штору, слежу, как Ульвия-ханым провожает Бахтияра. Целует в щеки и машет рукой, прося:

— Мы всегда ждем тебя!

Он садится в машину, ничего не обещая. Я отпускаю штору и приваливаясь спиной к стене. Дышу быстро и шумно.

Смотрю в одну точку, но блеск венецианской штукатурки расплывается, изящный узор пляшет.

Я не думаю, что нас хватит надолго.