Глава 16

Нармин

Я столько раз подавала чай отцу, его гостям и братьям, просто не сосчитать! Бывало, чуть злилась, чувствуя в этом пренебрежение мной, как человеком не таким важным и значимым.

Бывало, хотела збрыкнуть и отказаться выносить, потому что это отрывало от такой важной игры на скрипке или чтения любимой книги.

Но впервые я волнуюсь насколько. И, что удивительно, совсем не возмущена.

Лейла-ханым поручила своей помощнице Фирузе проводить меня и всё показать. И вот теперь я стою посреди чужой просторной кухни и напряженно жду, когда закипит чайник.

На стол уже выставлены чистые хрустальные армуды, большой заварник и целая коллекция ароматных чаев.

Порядок вокруг очень ярко контрастирует с клубком из чувств внутри, который никак не распутать. Лейла-ханым показывает мне место. Младшей. Всем подчиненной.

С другой стороны, тем самым она вроде как признает меня не гостьей своего дома, а частью семьи. Своей невесткой.

Внимание привлекают голоса уже за окном. Слегка поворачиваю голову и вижу, что двое мужчин стоят под садовым фонарем. Это Самир и Бахтияр.

Старший брат подкуривает сигарету и делает затяжку, выпуская дым в него. Предлагает моему мужу, но тот отказывается.

Я делаю шаг ближе к окну и присматриваюсь к ним внимательнее. Слышу обрывки фраз: про Марьям-ханым, детей, бизнес. Командировки. Работу.

Самир показывает руками, как это, укачивать младенца. Бахтияр улыбается как-то легко и в то же время задумчиво, а потом всё же манит пальцами сигарету.

Про Маврикий Бахти мне, конечно же, ничего не говорил. И не должен, но я не могу соврать, что теперь не буду думать об этом.

Декабрь — это нескоро. Но какая разница, если он неизбежно наступит? Мой муж уедет. Может быть оттуда вернется уже будущим отцом.

Сабина в первый же день нашего знакомства обозначила мне красные линии, переход за которые будет стоить непоправимо много. И сейчас я готова признать, что чувствую их там же.

Я уверена, что как только настоящая жена Бахтияра забеременеет, она перестанет относиться к его блажи с пониманием. Меня вышвырнут за шкирку из его дома и Азербайджана. Страшно ли это? Конечно.

Закипевший чайник громко отыгрывает мелодию. Я дергаюсь и спешно снимаю его с подставки, скорее всего придумывая бегущий по спине жар мужского взгляда.

Я уверена, что Бахтияру не интересно заглядывать на кухню, но на окно я больше не отвлекаюсь. Завариваю чай. Ставлю всё на поднос и несу.

Прошу Аллаха, чтобы не дал мне запнуться, уронить. Чтобы чай был вкусным. Чтобы все — довольны.

Войдя в гостиную Лейлы-ханым, ставлю всё на столик и начинаю разливать. Разнося каждой из женщин армуд с несколькими кусочками рахат-лукума на блюдце — на секунду смотрю в глаза и улыбаюсь, желая нуш олсун (прим. автора: пусть будет на здоровье).

Кто-то отвечает мне благодарностью. Кто-то почти игнорирует.

Марьям-ханым подмигивает, придавая уверенности. Прижавшись губами к краю армуда, не щадит язык, пробуя горячий, а потом качает головой и хвалит во всеуслышанье:

— Машаллах! Какой чай, Нармин-ханым!

Это всего лишь дружеская поддержка, но я розовею и стараюсь удержать улыбку в уголках губ, а сама подхожу к Лейле-ханым и наливаю ей.

Мать Бахтияра смотрит так внимательно, что скрыть дрожь в пальцах просто невозможно. Благодарю Аллаха, что умудряюсь не разлить. Подав, отступаю.

Она даже не пробует, не говоря о том, что не благодарит. Просто отставляет армуд обратно на стол.

— Надо же думать хоть немного прежде, чем горячий чай всем раздавать…

Очередное ее замечание снова больно ранит, но ответить нечего.

Вы правы, Лейла-ана. Надо. Но я растеряна и испугана до жути.

Уже после замечания уважаемой Лейлы-ханым стараюсь исправиться. У Сабины спрашиваю:

— Ты будешь сейчас или позже?

Мы обе знаем, что ей чай подавать я не хочу. Она не хочет делить со мной мужа. Но нас никто не спрашивает.

— Сейчас, — звучит пренебрежительно и обдает меня холодом.

Внутри на дыбы встает норовистая кобыла, которую я в свое время вроде бы усыпила.

Сжимая удила зубами, наливаю чай первой жене Бахтияра и подаю, желая всего хорошего.

Сабина тоже берет чай из моих рук и, не благодаря, сразу же отставляет.

Я заканчиваю, но сесть на свое место не успеваю. Только выравниваюсь, тут же круто разворачиваюсь, слыша новый приказ:

— Ты знаешь, Нармин... Что-то чай я не хочу, кофе сделаешь? И мужчины скоро придут. Поторопись, давай…

Лейла-ханым щелкает пальцами и взмахивает рукой в воздухе, а я слышу вокруг покашливания и смешки.

Входная дверь в гостеприимный дом Теймуровых открывается, впуская внутрь вернувшихся из сада братьев. Мне хочется поймать взгляд Бахтияра хотя бы мельком, но он в гостиную не заглядывает.

Держать себя в руках — моя единственная задача. Напоминаю себе, что мой закон — это наш с Бахтияром уговор. Присев, киваю и снова спешу на кухню.

Фирузы-ханым тут больше нет. Как в этом доме готовят кофе я понятия не имею, но вернуться ни с чем не могу.

Открываю шкафы, забыв о стеснительности. Нахожу ароматные зерна, ручную кофемолку. Турку. Специи. Кофейные чашки стоят в буфете и будто бы ждут.

Кручу ручку кофемолки с усилием, физически ощущая, как в кровь выплескивается адреналин.

От меня никто не ждет самодеятельности, это и ясно, но зачем-то хочется сделать так, чтобы придраться было сложнее.

Когда-то я подала Бахтияру самый ужасный свой кофе с щедрой горстью соли. Теперь готовлю иначе: с щепоткой кардамона, корицей на кончике ножа и тремя крупными камешками соли для баланса вкуса. Сюда ещё бы розовой воды, но где ее найти на чужой кухне я не знаю.

Мой кофе всегда выходит тягучим, насыщенным, с мягкой горчинкой и пряным послевкусием. С густой, как бархат, пенкой, которую поднимаю на самом тихом огне, не давая кипеть.

Сняв с плиты, разливаю по чашкам.

Несу обратно в комнату, а за мной шлейфом тянется умопомрачительный запах.

Женский разговор обрывается вместе с моим приходом. Взгляды обращаются на меня. Жалею ли, что что-то пропустила? Да вряд ли. Даже если всё это время мне косточки мыли — пусть так.

Хочу я, на самом деле, только хотя бы намек на одобрение.

Даже не от Лейлы-ханым, а от Бахтияра. Для него и стараюсь.

— Я на всех заварила. Извините, не спросив.

Ясмин-ханым, жена самого старшего из братьев-Теймуровых, встает и подходит, не дожидаясь, когда я начну раздавать уже кофе.

Взяв чашку с подноса, "пробует" запах. Смотря мне в глаза, без издевки или пренебрежения произносит:

— Чох саол, Нармин-ханым (прим. автора: спасибо большое). Пахнет умопомрачительно.

Это вроде бы мелочь, но я практически расплакаться готова от благодарности. Ясмин сама недавно стала тещей и впервые бабушкой. Она делает глоток и качает головой, как раньше сделала Марьям-ханым.

— Девочки, пробуйте. Кофе прекрасный!

Я ставлю и этот поднос на столик и подаю чашку Лейле-ханым. Она — самый главный критик любых моих потуг. И от запаха, кажется, не в восторге.

Попробовав, Лейла-ханым немного кривится.

— Гвоздику не добавляла?

Нет. Мне кажется, гвоздика дает кофе слишком резкий вкус, перебивая собственный. Но вслух об этом говорить нет смысла.

И эту, поданную мной чашку, Лейла-ханым тоже отставляет, тихо коря:

— Могла бы спросить.

И правда могла бы. Я так много могла бы сделать иначе. Правильно... Но я соткана из ошибок.

Выровнявшись, спрашиваю:

— Кто-то хочет кофе?

Собрать ответы и услужить каждой не успеваю, ведь в нашу комнату смерчем вносит мужчин.

Они все вроде бы разные, а такие похожие! В костюмах. Улыбчивые. Громкие. Радостные.

Айсель-ханым влетает вместе с мужчинами и бежит к маме.

Насыщенное требовательностью Лейлы-ханым пространство преображается по щелчку. Мне даже дышать становится легче, но глазами я всё равно ищу Бахтияра.

Аскер Вагиф-оглы держит на руках Асию и с улыбкой обращается к женщине, которая меня готова практически распять:

— Лейла-ханым, ужинать идем? Фируза сказала, накрыли уже. Шах-плов подавать пора, дети голодные.

— Идем, конечно.

Лейла-ханым встает так же величественно, как сидела. С перезвоном золота за ней повторяют остальные женщины.

Впереди — самое сложное, а может быть наоборот — легкое. Ужин за большим-большим столом.

Я буду сидеть рядом с Марьям-ханым и дала себе слово, что ни звука лишнего не издам.

Остановившись у дверного проема, Лейла-ханым указывает всем на столовую, приглашая:

— Буйурун, сюфряя (прим. автора: прошу к столу).

Из комнаты успевает выйти несколько человек, а мой взгляд как замер, так и продолжает следить за легкими постукиваниями длинных мужских пальцев по экрану телефона.

Бахтияр стоит немного в стороне и напряженно смотрит в экран. Такой деловой, Аллах! Даже в праздничный вечер то поговорить с кем-то уходит, то в переписках грязнет.

Перечитав свое же сообщение, Бахтияр отправляет его и щелкает, блокируя мобильный.

Прячет в кармане и складка между бровей тут же разглаживается.

Обводит глазами комнату, но тормозит не на лицах, а на нетронутых кофейных чашках на журнальном столике.

Первым у меня замирает сердце. Дальше — взгляд.

Не дыша, слежу, как Бахтияр подходит, ловко подхватывает чашку за маленькую ручку и несет к губам. Вдыхает. Прижимает. Делает глоток. Теплый напиток стекает по его языку и горлу, заставляя дернуться кадык, а тепло разливается по моему и оседает в груди.

Мне становится жарко и тесно из-за того, что он хмурится. Носом ведет над чашкой. Потом снова прижимается к ней губами и пьет.

Лейла-ханым, заметив это, взмахивает рукой и просит:

— Бахти, поставь. Кофе не получился.

Сабина, встрепенувшись, делает шаг к мужу:

— Хочешь, я сделаю, как ты любишь?

Контакт их глаз убивает. Она хочет ему прислужиться. Напомнить, что ее забота заслуживает его любви. Он не хочет ее обижать, даже не зная, что может сейчас очень обидеть меня.

Но он… Видимо, понимает женщин лучше, чем я думала. Не торопится с ответом. Повернув голову, спрашивает у матери:

— А кто делал?

Поджав губы, Лейла-ханым отвечает:

— Нармин. На скрипке, видимо, лучше играет.

Прилюдное замечание должно сильно меня задеть, но не задевает ни капли.

Взгляд Бахтияра перемещается на меня, волей случая в эту секунду нахожусь за ее плечом.

Он смотрит настолько беспристрастно, что мне в пору прямо здесь упасть и умереть от волнения.

Когда-то я не жалела его ни лично, ни публично. Могла позволить себе взбрыкнуть, не заботясь о его чувствах. Если он хочет мне мстить — самое время.

Но вместо этого Бахтияр подносит кофе к губам в третий раз. Делает большой глоток и в глаза признается:

— Не надо переделывать. Кофе крепкий и вкусный. Очень. Спасибо.

Не справившись с эмоциями, я краснею и опускаю взгляд, под нос лепеча: нуш олсун.

Дыхание сбивается. Кусаю щеку до боли и стараюсь слиться с людьми, хотя самой кажется, что сердце бьется так гулко, а глаза светятся так ярко, что их из космоса видно.

— Нармин всегда умела делать кофе.

А на этих словах к эйфории примешивается ещё и жгучая боль.