Глава 17

Нармин

Этот вечер можно было бы назвать даже удачным. За столом Аскера и Лейлы Теймуровых мне было спокойно. Я не стала ни главным блюдом, ни активной участницей бесед.

Только чем дальше — тем острее дразнил вопрос, как мы поедем домой.

Сегодня мой день, но Бахтияр не обещал меня завезти. Представить, как мы садимся в машину втроем, я не могу. От мысли, что он опять уедет с Сабиной, сегодня особенно тошно. От мысли, что со мной — страшно.

Но когда приходит время решения этой задачи, она теряет остроту. Расплатой за определенность становится острая физическая боль.

Когда горячие блюда сменяются сладостями, подавать чай берутся многие Теймуровы. Я не смогла бы просто сидеть, когда другие женщины суетятся, но за свою инициативу поплатилась: неизвестно, случайно или нет, но Сабина обожгла меня кипятком из самовара.

Это было больно до собравшихся в уголках глаз слез, но обошлось без криков и обвинений. Обещание Бахтияру не вступать в открытые конфликты я держу ценой адской боли.

Сабина, кажется, передо мной извинялась. Мне обрабоатали руку заживляющим кремом и обмотали повязкой.

Праздник Ураза-Байрам закончился для нас с Бахтияром раньше, чем для остальных. Мы уехали вдвоем.

Дорога сюда была тихой и крайне напряженной. А теперь во мне борются усталость, царапающее за ребрами чувство вины и раздражение вперемешку с удовлетворенностью.

Я совершенно не хочу кататься на качелях конкуренции. Не хочу ни дружить с Сабиной, ни враждовать. Но, скосив взгляд, украдкой смотрю на мужа, которого с ней делю и не могу врать себе, что мне не важно видеть его сегодня рядом с собой.

Бахтияр не перестает казаться мне привлекательным. Когда-то я яростно отталкивала горячего юношу, а теперь так быстро привыкла к взрослому и молчаливому мужчине, которым он стал.

Ему идет взросление. Из его тела пропала юношеская гибкость, но на смену ей пришло настоящее мужество. Лицо немного огрубело, но не подурнело ни на грамм. Мой взгляд очерчивает щетинистый подбородок и скатывается по плечу до кисти и пальцев, на одном из которых блестит обручальное кольцо не со мной.

Я читала, что в полигамии ревность удается обуздать той женщине, которая находит смирение в вере. Согласившаяся стать второй ревновать не может априори, ведь именно она соглашается делить.

Но, боюсь, я ещё более грешна, чем думала о себе, ведь со своей ревностью мне справляться с каждым днем только сложнее.

Чтобы не рвалось дыхание и вместе с ним — лишние эмоции наружу — отворачиваюсь к окну.

Баку проносится мимо, скорость машины съедает дистанцию до моего тихого дома.

Мне стоило бы заговорить, но о чем — придумать сложно.

Хочется спросить: тебе правда понравился кофе? Я могла бы спускаться и делать тебе такой же каждое утро. Ещё могла заварить на молоке с добавлением бадьяна и сахара. Ещё, бывает, я разогреваю песок в сковороде и получается совершенно по-особенному!

Я могла бы поделиться с Бахтияром успехами в ремонте его дома и показать на телефоне проект будущего розового сада. Или кружочек, в котором мои племянники Сара и Кямал поздравляют нас с мужем с Уразой-Байрам.

Дети, конечно, не знают, что я вторая жена. Севиль рассказывает им, что тетя-Нармин вышла замуж за шейха и живет во дворце. Я хотела бы их пригласить к себе, но пока что боюсь даже заикаться.

Я вообще боюсь при нем заикаться, но первой в разговор сегодня вступаю, как ни странно, не я. Пока я осторожничаю и подбираю слова, волоски на виске дразнит приглушенное:

— Как рука, Нармин? Больно?

Оглядываюсь и мотаю головой:

— Нет, почти нет.

Опустив взгляд, кручу пострадавшую руку в воздухе. На самом деле, ожог нехилый. Думаю, всё закончится волдырями и утратой возможности помогать по дому на неделю, а то и несколько, но страдать перед Бахтияром я не хочу. Вернувшись к его лицу, заверяю:

— Это случайность.

На что он никак не отвечает. Слегка поджимает губы и, смолчав, отворачивается к дороге.

Проходит минута, может быть две, и в меня вместе с еще одним взглядом летит такое же глуховатое:

— Извини.

Я просто киваю, запрещая себе ляпнуть: «ты ни в чем не виноват». Он понимает, что это не так. Он вряд ли рад, что Сабина заходит так далеко. Винит ли в этом ее? Не думаю. Скорее себя.

Злится на себя.

Впутался в такую историю, Аллах…

И зачем? Чтобы спасти от ужасной участи дуру, которая когда-то растоптала его сердце.

Вид за окном, который в первый день казался захватывающим, сегодня уже совсем не впечатляет. К Баку я привыкла быстрее, чем к Бахтияру. А может быть Бахтияр просто интересует меня больше, чем Баку.

Меня то и дело тянет повернуться к нему. А ещё я все чаще ощущаю наше время вместе, как ценность.

Я говорила, что не хочу кататься на качелях конкуренции? Но и не кататься на них я тоже не могу.

В первые дни и недели нашего брака я ещё могла сказать ему: лучше едь к ней. Теперь это даже в собственных глазах выглядит блаженной глупостью.

Между нами ничего нет и быть не должно, но ночи, которые он проводит в соседней со мной спальней, я сплю спокойнее.

Немного ерзаю на кресле. Задев руку — кривлюсь.

Бахтияр тут же скашивает взгляд. Сжавшиеся челюсти играют желваками. Волны идут от скул до висков. Я понимаю, что его лучше отвлечь.

Умею ли я его отвлекать своего мужа? И страшно, и неизвестно…

— У вас очень вкусный стол, — захожу издалека. Он никак не реагирует. — Лейла-ханым роскошная хозяйка.

Опять никак. Ни улыбкой, ни взглядом не дает понять, что готов обсуждать даже праздник. А я не смогу внятно объяснить, зачем вот сейчас пытаюсь сократить вроде бы комфортную для нас дистанцию.

Только взглядом блуждаю по мужскому профилю, задевая то губы, то подбородок, то шею. Мне рядом с ним жарче, чем где-либо.

Тянусь к решетке вентилятора и перебираю пальцами. Он, даже не спрашивая, щелкает кнопку на руле, усиливая поток воздуха. Бросает мимолетный взгляд, вдогонку к которому летит мое тихое:

— Спасибо.

— Что-то ещё было или это впервые?

Суть вопроса понятна предельно. То, что отвлечь не удалось, вроде бы тоже.

Бахтияр дает мне возможность пожаловаться на поведение первой жены. Я плохо вру, но достоинство не позволяет быть совсем уж жалкой, поэтому:

— Ничего не было. И я правда думаю, что это случайно. Там неуклюжий носик. Сабина просто сильно открыла...

Гасну под прямым давящим взглядом. Бахтияр без слов командует: молчи.

И я молчу.

Снова на секунду отворачиваюсь к окну, но не выдерживаю. На сей раз к нему стремлюсь уже всем телом, а не только головой. Коленями, плечами, подбородком.

Его глаза несколько секунд сверлят развернутую ладонью вверх руку. Он просит:

— Дома покажешь.

— Хорошо, покажу. Бахтияр...

Окликаю, он поднимает взгляд к лицу.

Сегодня он настолько же далекий, как обычно. Близость со мной вызывает в нем агрессию, с которой мы вдвоем не справляемся, поэтому я не настаиваю, но и избавиться от ноющей боли в груди не могу.

В те ночи, когда он не в моем доме, меня бесконечно мучают мысли, что быть могло совсем иначе.

По коже бегут мурашки, машина сбавляет скорость. Вдохнув резко, выпаливаю:

— Я хотела у тебя спросить...

— Спрашивай.

— Моя троюродная сестра выходит замуж. Свадьбу играют в Баку. — Я произношу осторожно и замеряю реакции. Пока что он как был спокоен — так и остался. Готов слушать. Это... Приятно. — Мы встретились с тетушкой и сестрами случайно в торговом центре. Они сказали, что слышали про мой переезд. И пригласили...

Они пригласили нас с мужем, но уточнить это мне не хватит наглости. Я совсем не уверена, что Бахтияру это даже в теории может быть интересно.

Он всегда больше терпел моих родственников, чем наслаждался их обществом.

Он — человек совсем другого масштаба. Полета. Он очень другой.

Не торопясь с ответом, некоторое время рулит, смотря в лобовое. Я нервничаю, конечно. Снова прокручиваю свое колечко, пока он не спускается глазами, выплескивая тем самым порцию молчаливого раздражения.

Я тут же прекращаю. Он поднимается к лицу:

— Тебя одну пригласили?

— Нет. Нас с тобой. Но я понимаю, что ты занят. А сама... Я хотела бы. Я скучаю по знакомым. Родным. Твоя семья прекрасная, но я... — Для них плохая. Вслух не говорю. Он умный, сам всё знает. С улыбкой в глаза сворачиваю на безопасную дорожку: — Я люблю свадьбы, только давно на них не была.

С тех пор, как сорвала свою.

Перескакиваю взглядом по лицу Бахтияра в ожидании ответа. Убеждаю себя, что не обижусь, даже если откажет. Он тоже смотрит. Взвешивает. Кривится немного, говоря:

— Не уверен, что это хорошая идея, Нармин.

Я тоже, но мне так хочется!

Сестры и тетя так обнимали меня. Такие слова говорили. Так приглашали! Я впервые почувствовала себя хотя бы немного нужной. Я же тоже человек. Мне тоже хочется общения.

Набравшись смелости, прошу:

— Пожалуйста, разреши.

Машина сворачивается на охраняемую территорию. Мы тормозим у шлагбаума и вместе ждем, когда начнет подниматься. Только вновь тронувшись, Бахтияр бросает великодушное:

— Ладно. — Которому я радуюсь, как ребенок.

Сев ровно, с улыбкой смотрю на свои колени. В голове рисуется красочная картинка будущего торжества.

Как бы я ни принимала свою судьбу изгоя, она меня жутко утомила. Там, в родном городке, никто и не подумал бы позвать меня на праздник. А здесь, в Баку... Всё правда иначе. Я хочу дышать. Я очень хочу.

Спускаясь с подножки высокой машины мужа, произношу стандартные слова:

— Спасибо большое за вечер, Бахтияр. И извини, если я что-то сделала не так.

Он не отвечает, но следует за мной к дому с отставанием.

Я успеваю снять туфли на каблуке и поставить на консоль сумочку, когда за спиной хлопает дверь.

Мне вроде бы не страшно, но сердце всё равно замирает, а потом ускоряется, стоит оглянуться.

Обволакивающее жаром ощущение, что в доме сейчас нет никого, кроме нас, не стирается с кожи ни мочалкой, ни трением пальцев. Я… Пробовала.

Одернув себя, тараторю:

— Доброй ночи, — но сбежать по лестнице вверх не успеваю. Меня тормозит:

— Стой. Ты руку обещала показать.

И правда...

Стопы врастают в пол. Я прилагаю усилия, чтобы развернуться и подойти. Останавливаюсь в двух шагах, он сокращает дистанцию до одного. Мой нос оказывается на уровне второй пуговицы его рубашки. Я пялюсь в шею, медленно поднимая руку.

Тело реагирует слишком ярко, хотя он просто бережно разматывает повязку. Закончив, его пальцы касаются моей кисти, рассыпая легкий ток по руке до плеча.

Мой взгляд трусливо-напористой улиткой ползет вверх, язык уже не слушается, а губы горят.

Бахтияр же изучает ожог, сведя брови. Его пальцы скорее всего бессознательно поглаживают кожу вокруг, вызывая слабость у меня под коленями.

Оттолкнувшись от ладони, глаза Бахтияра поднимаются к моему лицу. Сложно сказать, как я умудряюсь сдержаться и не отпрянуть. Не потому, что боюсь его или ненавижу. Всё намного сложнее: я совсем себя не понимаю.

— Не позволяй никому переходить черту, Нармин. Это слишком.

Черта уже была и будет перейдена, я это знаю, но с ним спорить не хочу. Киваю.

Его внимание снова приковывает рана. Поглаживания въедаются под кожу похлеще ожога. Мне становится немного щекотно и очень не вовремя беспричинно смешно.

Не сдержав улыбку, позволяю взгляду взметнуться вверх резвой птицей, которую тянет к его глазам.

Он причин для веселья тоже не видит. Кивком подбородка спрашивает: что?

— Ты так внимательно смотришь, как будто линии судьбы читаешь. Что там, расскажешь? — Молчит. Я запоздало смущаюсь. Веселье испаряется, а вот тепло благодарности остается. — Это просто ожог. Не переживай.

В одно предложение я зашиваю сразу кучу глупостей. Но поняв это, даже испугаться толком не могу. Вспыхнет — так и будет.

Но сегодня — нет. Может кофе правда был достаточно хороший.

Пальцы Бахтияра отпускают мою руку, позволяя слететь вдоль туловища.

Удивительно, но в эту секунду болезненных пульсаций я не чувствую, а места его прикосновений нагреваются и тяжелеют.

— Спасибо, что поддержал.

Ему не нужно объяснять, в чем я вижу поддержку. Но и развивать тему он не настроен. Закрыв глаза, кивает на лестницу. Возможно, мы снова на грани и когда откроет — уже будет меня ненавидеть. Я не хочу проверять. Это больно.

Привстав на носочки, краду себе еще одну секунду. Скользнув пальцами по щеке, прижимаюсь пылающими губами к колкой коже и сбегаю, не оглядываясь.

Что хочешь — то и думай, Бахти. Ты просто не представляешь, как много я к тебе чувствую.