Глава 18

Нармин

Если ожог был умышленным, то Сабине, вероятно, неприятно было бы узнать, что зажил он быстро, не доставив особых неудобств.

Мои мысли и вовсе заняли не ее козни, а предстоящая свадьба троюродной сестры Шейлы-ханым.

Шайла младше меня на год. Сначала закончила университет, и только теперь выходит замуж тоже за нашего родственника Эмина: сына троюродного брата моего отца и его двоюродной тети-Севды.

Шейла и Эмин были помолвлены с восемнадцати лет. Всю жизнь прожили, зная, что создадут семью, и вот — пришла пора.

Конечно, с волнением невесты мои чувства не сравнить, но я тоже трепещу в ожидании заветного дня.

Мы с Марьям-ханым ездим по магазинам в поисках платья. Ко мне приезжает мастер по макияжу и прическе.

Когда я сбрасываю Марьям-ханым кружочки со своим отражением в большом зеркале спальни, подруга цокает языком и уже не впервые ласково журит меня, что выгляжу я шикарно, но не хватает украшений. Я знаю, но надевать на себя то, что не заслужила, не хочу.

Стоя на верхней ступеньке лестницы, подхватываю подол платья. Шагаю осторожно, чтобы не слететь в холл на пятой точке.

Смотрю под ноги, поровну боясь оступиться и слишком резко вскинуть взгляд.

По шуршащей пайетками ткани, тем временем, от бедер и выше проезжается изучающий меня взгляд. Он тормозит на голых ключицах и таких же открытых плечах. Прикусываю уголки ярко накрашенных губ, чтобы не улыбнуться открыто.

Я не просила Бахтияра меня сопровождать, он принял это решение самостоятельно. Обрадовал этим? С одной стороны, да. А с другой испугал.

Сколько наш договор ни листай — там не будет ни слова о том, что нам предстоит совместно посещать мероприятия. Но, как было сказано в одной умной статье, договора устаревают в момент заключения.

Возможно, наш тоже не такой уж всеохватывающий.

Осмелев, выталкиваю подбородок вверх, чтобы встретиться глазами с Бахтияром.

Останавливаюсь на последней ступеньке. Муж смотрит на меня пристально, галочки густых бровей не сходятся к переносице и это хорошо.

Его глаза не горят восторгом. Он скорее насторожен, чем счастлив, как я. Но мое настроение это не портит.

Муж протягивает мне руку, я вкладываю пальцы в ладонь и делаю ещё один шаг вниз.

Ульвия-ханым просит:

— Покрутись, гызым. Порадуй глаз!

Я медленно вращаюсь, позволяя рассмотреть себя и ей, и Бахтияру. Тяжелая из-за пайеток ткань путается между ног и колет кожу, но это всё настолько приятно!

— Машаллах! — Ульвия-ханым обнимает меня и целует в обе щеки. Я розовею и гашу порыв одернуть руку, когда молочная мама ловко передает ее назад в ладонь мужу.

Бахтияр сжимает мои пальцы и опускает, как будто этот жест вполне зауряден, хотя для меня — волнительный.

Ульвия-ханым провожает нас. В спины летит напутствие:

— Погуляйте там хорошо!

Немногословный Бахтияр сам открывает мне дверь в машину и помогает ловко, как хочу верить, в нее забраться.

Прежде, чем захлопнуть, ещё раз задерживает взгляд у меня на лице.

Мне нужно поздороваться с Физули-беем, сесть ровно. Упереться взглядом в вышитый на коже переднего подголовника значок Роллс-Ройс, который я изучила уже досконально. Но вместо этого, подавшись порыву, спрашиваю:

— Я красивая?

Бахтияр не пугается и даже не злится, но и в комплиментах рассыпаться не спешит.

Ответом мне служит кивок без улыбки. Мужской взгляд съезжает по моей переносице и, оставив ожог на губах, двигается ниже.

Захлопнув дверь, он обходит машину сзади, а я тараторю: "салам алейкум, Физули-бей", сжимая пальцами клатч и стараясь сдержать рвущуюся наружу улыбку.

* * *

По пути в ресторан, где пышную свадьбу на четыреста пятнадцать гостей сегодня празднует Бакинская ветка Велиевых, мы делаем остановку в цветочном.

Я бросаю на Бахтияра редкие взгляды украдкой и пытаюсь ответить на вопросы, не задавая их ему. Почему решил ехать со мной? Злится из-за этого или нет? Отменил что-то или его вечер был свободным?

А платье я выбрала хорошее или он хотел бы видеть свою жену в другом?

В эти несколько недель я много общалась и с Шейлой, и с ее мамой. Возобновила контакты, которые считала утраченными навеки.

Я воспряла духом и окончательно поверила, что поставленный на моей жизни побегом крест не такой уж заметный. Пусть я далека от идеала, но моя жизнь вновь обретает краски. Это ли не счастье?

Почти всю дорогу до ресторана Бахтияр занят своим телефоном или изучением видов за окном. На меня он не смотрит и почти не говорит.

Наше общение всё такое же вежливо-отстраненное. Он спрашивал про руку, пока ожог не зажил. Уточнял, во сколько мы должны быть, и не передумала ли я.

Обозначил, что подарок с него, чтобы я не вздумала… А я и не вздумала бы, потому что своих денег у меня нет. Все деньги — его. И сколько Бахтияр считает нужным подарить моей родне — не знаю.

Мы приезжаем к ресторану с небольшим опозданием. Бахтияр сам берет корзину роз из багажника. Меня — за руку.

Для всех это вроде бы обычный жест между супругами, а меня он волнует до поднявшихся на теле прозрачных волосков.

Мы заходим в задекорированный цветами огромный зал, как настоящая семейная пара.

Торжественно громкая музыка бьет в барабанные перепонки, провоцируя меня сильнее вжаться пальцами в руку Бахтияра и боком в его бок.

Я вскидываю взгляд на секунду и царапаюсь об остроту его подбородка и скул. Каменно-серьезное лицо Бахтияра тут, как ни странно, меня немного успокаивает. Зал же кажется ослепляющим.

Свет тяжелых люстр под высоким потолком тонет в золоте декора и блеске посуды.

Круглые столы расставлены плотно и накрыты не просто до краев, а в два яруса. По центру — длинная дорожка к сцене и столу молодых на возвышении.

Женщины в вечерних платьях похожи на дорогущий ассорти-набор шоколадных конфет.

Официанты разносят между столами подносы с напитками и очередной порцией еды, широко улыбаясь.

Минуя ряды гостей, мы с Бахтияром подходим к столу, за которым сидят родители и жених с невестой.

Одна я струсила бы уже на первых шагах, но мой муж за эти годы так и не познакомился с сомнениями.

Только тут, отпустив руку Бахтияра, я искренне, многословно и от всей души поздравляю молодоженов, ловя сияющий, чуть растерянный взгляд Шейлы. Бахтияр сдержанно кивает Эмину и передает корзину цветов.

Дальше — стол для сбора подарков. Деньги — не женское дело, но я всё равно пугаюсь, на глаз определяя, что конверта, который Бахтияр достает из внутреннего кармана пиджака, ну уж очень пухлый.

Сложно побороть неловкость и не полезть к нему с очередной порцией ненужных благодарностей, когда думаю, что на этот вечер он тратит не только свое время, но ещё и деньги.

Мы занимаем места за одним из отдаленных столов. Вокруг нас — молодежь. Я знакомлюсь с ними. Бахтияр — не особенно.

Я научилась считывать его настроение довольно точно. Сегодня он настороженно-собранный. Не злой, но и не радостный.

Количество внимания, которое мой муж заполучает независимо от собственного желания, свидетельствует о том, что Бахтияр Теймуров поистине большой и важный человек.

К нему подходят. Кто-то рискует похлопать по плечу, кто-то протягивает руку для пожатия.

Официанты разносят закуски, но поесть, мне кажется, ему толком не дадут. Я пытаюсь за ним ухаживать, но… Это сложно.

Зато моя персона привлекает куда меньше внимания, и это замечательно.

Молодежь общается о чем-угодно, кроме сбежавшей когда-то со свадьбы девушки, которая вот теперь-то стала второй женой и сидит рядом с ними.

Жениха и невесту купают в длинных речах, осыпают приятными словами, как конфети.

Мы всем залом хлопаем и снимаем на телефоны их первый танец на укрытом искусственным туманом полу.

Плачем под красивую видео-нарезку, сделанную лучшими подругами Шайлы. Сердце щемит, когда слово берут родители.

Талия Шайлы повязана традиционной красной лентой. Она очень изящно собирает деньги, танцуя посреди зала пул йыгмаг (прим. автора: традиционный свадебный танец, во время которого мужчины вкладывают в руки невесте или прикалывают на платье купюры).

Я тоже хотела бы взять несколько купюр и присоединиться, но просить у Бахтияра мне сложно, да и так не принято.

Муж не морозит меня близостью кожи, не источает раздражения, но и расслабиться никак не может, я это чувствую.

Качнувшись, тянусь к нему. Мои губы почти задевают гладко выбритую щеку. По голым рукам разбегаются мурашки от прикосновения с нагретой его телом тканью рубашки. Пиджак давно висит на спинке стула: в зале душновато и ещё громче, чем было, когда мы пришли.

Бахти пьет только воду. Смотрит на цветочные композиции, но я не считываю в его выражении ни намека на интерес. Он не нарочито-скучающий, просто… Собранный, да и всё.

— Если ты устал…

Он дергает голову в сторону от моих слов, доставляя боль, в которой я не признаюсь. И, не глядя, заверяет:

— Всё хорошо. Отдыхай.

Вздохнув, смиряюсь.

Было бы совсем глупо заставить его проводить целый вечер на свадьбе, которая не интересна даже мне. Поэтому я решаю отпустить ситуацию.

Отпросившись у мужа, иду по залу, чтобы пообщаться с теми людьми, которых знаю. Которые знают меня.

Здесь есть много и маминых родственников, и папиных. Розовый сад в моей душе расцветает, когда я вижу на их губах улыбки. Они спрашивают у меня про маму, тетю Фидан и Севиль. Про братьев, племянников. Обо мне тоже, но я не слышу ни единого кривого слова. Никакого осуждения.

После пяти лет страха я будто бы купаюсь в ванной с парным молоком.

Когда оглядываюсь на наш с Бахтияром стол — он чаще всего смотрит вниз в свой телефон. Иногда выходит с кем-то поговорить. Вернувшись, почти ни с кем больше не общается.

Ему совсем здесь не интересно и это не может не тревожить совесть.

Ненадолго становится страшно, когда я случайно встречаю взглядом одну из подруг Сабины Теймуровой. Она тоже меня узнает, но воспринимает спокойно. Да и донести подруге ей будет нечего. Мы с Бахтияром не нежничаем. Почти не говорим.

Вернувшись к нему, с интересом наблюдаю за танцами. Я всегда восторгалась красотой и грациозностью наших девушек. Да простит меня Аллах за тщеславие, но я правда считаю, что красивее азербайджанок женщин нет. И эти руки… Ох, какие руки! Золото нужно нам не затем, чтобы жить на что-то в случае развода, а потому, что только золото способно достойно подчеркнуть грацию наших кистей. Изящество пальцев. Красоту шей… Только блики бриллиантов сравнимы с бликами наших черных глаз.

Возможно, те самые глаза у меня горят слишком ярко, потому что в один момент ко мне, подхватив платье, подходит ещё одна наша с Шейлой троюродная сестра. Уверенно взяв за руку, тянет…

Я оглядываюсь на Бахтияра, сжимая его бедро пальцами под скатертью.

Мы вдвоем пугаемся этому жесту. Мышцы под пальцами напрягаются, по моему позвоночнику растекается жар.

Наши взгляды врезаются друг в друга, провоцируя взрыв фейерверка. Заметно ли это кому-то ещё — ума не приложу. Мне — очень.

Пока я пытаюсь справиться с сердцем, подошедшая родственница просит у моего мужа:

— Отпустите к нам Нармин-ханым, пожалуйста?

Я еле-заметно веду головой из стороны в сторону, прося мужа отказать. Глазами проговариваю, что танцевать я не готова. Не хочу. А может быть хочу и он понимает это отлично. Отвечает не девушке, а мне:

— Иди.

Сняв ладонь со своего бедра, отпускает.

Мне становится тесно в огромном зале не из-за людей, а из-за собственных эмоций. Позволяю утянуть себя в пучину и быстро ловлю ритм музыки.

Я так люблю танцевать, Аллах! Как же я люблю танцевать!

Среди своих. Под переливы и трели, которые впитала еще с молоком матери. С горящими глазами и вибрацией за ребрами.

Мои руки взлетают, пусть и не украшены браслетами. Шея вытягивается и двигается в такт, из глаз брызжет счастье быть своей и при этом свободной.

Я не танцевала больше пяти лет, но, видит Всевышний, ничего не забыла! Не сдержавшись, открыто смеюсь, делая один за другим обороты вокруг своей оси. Голова кружится, но на это плевать. В моменте я счастлива, как никогда.

Марьям-ханым говорила, что пайетки будут красиво переливаться во время моих танцев. В магазине я смолчала, что танцевать не буду. А теперь не могу не думать: правда переливаются?

А Бахтияру это видно?

Посмотреть за наш столик ещё страшнее, чем было в чужую беседку пляжного клуба, но я не могу игнорировать вязкое жжение. На плечах, шее, ключицах, пояснице и покачивающихся слегка бедрах.

Я чувствую его взгляд и хочу танцевать ещё красивее.

Старшие мужчины хлопают. К кому-то присоединяются, ко мне — не рискуют. Почему — становится понятно, когда, затаив дыхание, я кручу головой и ловлю лучи собственнического взгляда глазами.

Бахтияр сидит, закинув руку на спинку пустующего стула. Смотрит с прищуром, но совсем не смущается, а я захлебываюсь ударившей в лицо откровенной волной. Отвернувшись, пытаюсь справиться с тахикардией, но сердце летит и летит. Летит и летит…

Он ненавидит меня очень сильно. Это чистая правда. Но ещё… Он так же смотрел и тогда, пять лет назад.

Он поэтому спешил со свадьбой. Он меня хотел. Моя черная душа может совсем его не привлекать, но тело… Оно горит.

Я танцую долго, потому что страшно вернуться на место. Когда ноги уже гудят, сдаюсь. Лавирую между столами, до последнего смотря вниз.

Чувствую, как муж ведет меня взглядом, и трепещу.

Соврала бы, сказав, что не хочу услышать от него хотя бы что-то приятное.

Вроде бы помню, что я всего лишь одна из двух. Ненастоящая. Ненужная. Фиктивная. Но впитываю кожей его насыщенное внимание, не ощущая даже намека на стыд.

Опускаюсь на стул и тянусь за его водой. Дрожь только усиливается из-за врезавшегося в мой профиль взгляда, да и руку с моего кресла он не убирает.

Пью, чувствуя, что кожа покрыта испариной. Обмахиваю себя, а он следит за всем: глотками, вдохами, жестом.

Рядом с ним теперь стоит почти пустой бокал красного вина.

Виноградом, наверное, пахнут губы, на которые я целую секунду бесстыже пялюсь.

Опомнившись, поднимаюсь к глазам. В голове — гул. Хочу говорить глупости, но он опережает слишком серьезным для момента вопросом:

— Много заработала?

Заставляя меня улыбаться. Я раскрываю сумочку и вытряхиваю прямо на чистую тарелку с десяток купюр и конфет. Это всё мне дали за талант и красоту!!!

— Пойдет? — Спрашиваю дерзко, ловя за хвост момент из прошлой нашей жизни.

Смотрю на мужа лукаво и замечаю ответные смешинки в потемневших во время моих танцев глазах.

— Немало.

Смеюсь, как ребенок, и хлопаю в ладони, получив-таки свою скупую похвалу.

— Это всё платье. Марьям-ханым так и сказала, что платье волшебное!

Бахтияр тянется за бокалом и, взяв за ножку, пьет остаток вина залпом. Поставив, кивает, но взглядом скользит серьезным, снова сбивая мне дыхание таким двузначным:

— Поверь, дело не в платье, Нармин.