Глава 19

Нармин

Чтобы перевести дух и справиться с восторгом, который кажется мне вызывающе-очевидным, я ухожу в уборную.

Держа раскрытые руки под холодной водой, смотрю на свое светящееся отражение.

В эту секунду меня не портят ни окрашенные адреналином щеки, ни слегка уставшая укладка, ни отсутствие украшений. Я кажусь себе той самой гёзеллер гёзэли, в которую когда-то влюбился юный Бахтияр. Счастливой и наполненной!

Я пять лет повторяла, что смирилась и готова платить добровольным заточением за побег всю оставшуюся жизнь, но вновь окунувшись в мир без клейма, выныривать назад я не хочу.

Выключив воду, подхватываю подол платья и спешу в зал. Окидываю взглядом столы и с улыбкой задерживаюсь на невесте.

Шейла сегодня выглядит ранимо-хрупкой. Я и сама волнуюсь от мысли, что впереди её ждет столько неизведанного и прекрасного, Иншаллах.

Нужно поблагодарить их с Эмином за приглашение, похвалить чудесный праздник и пожелать хорошего свадебного путешествия, после которого я рада буду сходить с ней на чай.

С ней и с любым из родственников или новых знакомых, которые проявили ко мне сегодня человечность.

Ведущий берет в руки микрофон и начинает длинную подводку к очередному поздравлению. Я прижимаюсь к стене спиной, чтобы послушать отсюда.

А ещё отсюда можно безнаказанно и незаметно подсмотреть за Бахтияром, чей взгляд снова устремлен вниз.

Мой муж медленно скользит пальцем по экрану телефона, абстрагировавшись от происходящего вокруг. Вряд ли он признается, но, скорее всего, устал.

Я бы с радостью дождалась, когда потушат свет и в центр зала на тележке вывезут кремовый пятиэтажный торт, но мучить мужа не хочу намного больше.

Вместо поставленного голоса ведущего в уши вдруг неожиданно и болезненно врезается писк из колонок. Этот же звук вызывает череду возгласов по залу.

Ведущий растерянно включает-выключает микрофон, делая шаги подальше от колонки. Это помогает, но динамики почти сразу снова противно протяжно пищат, вызывая желание заткнуть уши.

Ведущий машет рукой, обращаясь к звукорежиссеру за пультом. Весь зал, мне кажется, сливается в единственном желании прекратить мучения, но когда писк обрывается, облегчение длится недолго.

Возможно, только мое.

Ведь в уши, вместо музыки, проникают слова, которые ну точно не должна была слышать ни я, ни кто-то другой:

— Ишь ты… И танцует, как развратница! Мужчинам теперь ходи слюни подтирай. Конфет натыкали ей, старые извращенцы!

— И наглости хватило прийти, вы представляете!

По коже растекается противный морозец из-за желчного тона и смысла слов, пока мой взгляд бежит по столам в поисках источника звука.

Ведущий снова машет рукой, прося переключить с микрофона на музыку, но сплетницы еще не понимают, что их разговор разлетается по всему залу.

Они — нет, а я, кажется, отлично понимаю, о ком речь. И микрофон тоже нахожу. Он лежит рядом с мамой Шейлы. Там же — ее старшая дочка, сватья и еще несколько женщин. И все они смачно полощут меня.

— Зато Теймуров щедро дал. Конверт-то видели? Три стола оплатил, Машаллах! Дай ему Аллах здоровья!

— Дал-то щедро, а она голая, считайте. Где золото?

— Ну значит такая в постели, раз голая. Не заслужила золота. Может быть он и жалеет уже, что взял.

Мой взгляд спускается по украшенному розами столу на блестящий пол. Вы правы, скорее всего жалеет.

— Ждал, наверное, что развратница будет без комплексов, а она просто без гордости. Ведь только женщина без гордости согласится второй пойти. А эта… Ой, Аллах, а у этой-то откуда гордость?! Чести лишилась под чужим забором, отца в могилу света, а теперь приехала в Баку на свадьбах плясать…

Первой в себя приходит Шейла. Подавшись к матери, невеста дергает ту за рукав, губами проговаривая то, что и так всем понятно.

Женщины оглядываются. Даже меня, кажется, ищут, но я встречать взгляды больше не готова.

Зал заполняет музыка ещё более громкая, чем было до. Ведущий пытается сгладить неловкую ситуацию, но это, боюсь, невозможно.

Оттолкнувшись от стены, направляюсь к нашему с Бахтияром столу, физически ощущая, как в грудной клетке разрастается черная дыра, а со всех сторон меня опять провожают взгляды. Как на рынке. Как на улицах родного городка.

Кто не смотрел на меня раньше — теперь смотрит.

А меня мучает единственный вопрос: если я вам настолько противна, то зачем?

Видимо, чтобы поглумиться.

Подойдя к Бахтияру, в глаза ему я смотреть тоже не могу. Тихо прошу:

— Мы можем уехать? — и, не дождавшись такого важного для жены хорошего мусульманина одобрения, разворачиваюсь, чтобы сбежать с очередной свадьбы, оставив в тарелке местами смятые купюры, шоколадные конфеты и глупую веру в людей.

* * *

Липкое чувство унижения оседает на коже, застывая в секунду. Мне кажется, там меня облили смолой, которая вовек не сотрется.

Сбежавшую со свадьбы и отдавшуюся под забором шлюху, которой гордости не хватило даже отказаться стать второй женой.

Все взгляды, слова, улыбки теперь выглядят иначе.

Меня пригласили не потому, что помнят или рады. Не потому, что у любого преступления есть сроки давности, а у каждого человека — право искупить.

На меня просто хотели посмотреть, как на диковинную зверушку. Возненавидеть. Унизить. Обглодать все до последней косточки и выплюнуть. И все это — за деньги Бахтияра.

Машина несется быстрее, чем обычно. Салон укутан тишиной и моим унижением.

Даже улыбчивый Физуле-бей чувствует, что не до смеха. Хмурится и пристально следит за дорогой, а я стараюсь лишний раз не шевелиться. Кажется, одно движение будет стоить мне физической целостности.

Чувствовать на себе взгляд Бахтияра сейчас тоже невыносимо. Я пытаюсь справиться с приливами тошноты и подкатывающих слез.

Мне нужно перед ним извиниться. Достойно принять его порицание и злость за то, что в такое втянула, но где найти силы на это — ума не приложу.

На одном из приливов — не справляюсь. Собственное громкое учащенное дыхание кажется мерзким.

Голос срывается, когда прошу:

— Можно остановить машину? Мне нужно немного подышать, — цепляясь за ручку двери.

Физули-бей скашивает взгляд в зеркало заднего вида. Я замечаю это, уже чувствуя на глазах плотную пелену слез. Он всего лишь сверяет мою просьбу с волей своего работодателя, а мне хочется кричать, что тормозить нужно уже!

Подавшись вперед, Бахтияр легко трогает водителя за плечо и сипло просит:

— Останови, пожалуйста.

Ещё до полной остановки автомобиля спрыгиваю на землю без чьей-либо помощи.

Смотрю по сторонам, но ничего толком не вижу, опасность тоже не осознаю. Перебегаю дорогу, где придется, под звуки клаксонов и спешу прочь.

Дойдя до бетонного парапета, обнимаю себя руками, совершенно не чувствуя холода. Мне хуже, чем холодно. Я горю изнутри.

Жалость к себе — это то, что я давно запретила, но сегодня не выдерживаю. Из горла вырываются всхлипы. Слезы тяжелеют и начинают катиться. Я запрокидываю голову и, открыв рот, немо плачу от боли в небо.

Там мой отец, а не их. Здесь мой грех перед ним, а не их.

Мне уже нельзя сделать больнее, чем они сделали злыми словами. Сердце выгорает заживо, я вжимаю кулак в грудную клетку, но это не помогает. Внутри столько злости, что я готова ее проломить.

Неужели хуже людей нет? Неужели убийцы, насильники, воры и пьяницы — все заслуживают доброго слова, а я — проклятий и вечной ненависти?

Я смахиваю слезы, но они возвращаются новыми ручьями.

Услышав хлопок двери за спиной, испуганно оглядываюсь. Отступаю, пытаясь вытереть слезы руками, пока Бахтияр переходит дорогу. Тру глаза, совершая новую тщетную попытку успокоиться, пока он снимает на ходу пиджак.

Идет слишком быстро. Дает мне слишком мало времени перед новым нападением.

Он всегда был горделивый. Ему тоже наверняка сложно пережить спровоцированный мной скандал, а я и оправдаться не могу.

Я не успеваю взять себя в руки, а плакать перед ним мне нельзя.

Отвернувшись, запрокидываю голову почти так, как он от меня хотел. Только от гордости во мне действительно ведь остался пшик. Выставляю назад руку и машу ею, прося не приближаться.

Он окликает:

— Нармин.

Но я мотаю головой.

Чувствую сверлящий взгляд затылком. Бахтияр делает ещё один шаг ко мне. Я слышу его вздох. Сжав запястье, муж опускает мою руку и приземляет на плечи тяжелый пиджак. Дернув головой, из вежливости пищу:

— Спасибо! Я вернусь в машину. Дай мне, пожалуйста, ещё пять минут!

Хотя самой хочется кричать. Самое благородное, что он мог бы сейчас сделать, это прислушаться. Вернуться в машину и там подождать.

Я успокоюсь. Сяду рядом. Буду и дальше делать вид, что бездушная и бесчувственная. Что меня ничего не задевает. Что в меня можно продолжать пускать стрелы оказанных когда-то унижений и обид.

Но он не уходит, а я даже злиться на него уже не в состоянии.

Я тихо плачу, а хочу оказаться дома. Выбросить платье. Смыть с себя лак, тон, тушь и чужое отношение.

Получится ли — известно, что нет. А как дальше жить с новой порцией боли — я пока что не разобралась. Я просто устала.

Подставляю лицо ветру. Кусаю губы до крови и надеюсь, что у природы высушить мою истерику получится лучше, чем у меня.

Если хотя бы одна девушка когда-то спросит, чего стоит свобода, я отвечу, что ничего. Для нас ее не существует. Это все ложь, обман, ловушка.

Я перестаю чувствовать время, замирая.

С болью отползаю туда, откуда по глупости рискнула выбраться. Под панцирь, который стал совсем полупрозрачно-хрупким, покрытым трещинами. Его молоточком бьют рассерженная на меня Лейла-ханым, ненавидящая Сабина, сам Бахтияр, чье присутствие я чувствую спиной. От возможных мыслей в его голове — страшно. Его злорадства я уже не выдержу.

Повернув голову, ощущаю взгляд на щеке. Он проезжается по дорожке высохших слез. Ветер вплетает мне в волосы бисером глухое:

— Неужели ты не понимала, зачем они тебя зовут?

Тогда — нет. Теперь — предельно. И собственная глупость делает еще больнее.

— Извини меня. Я слишком наивная.

Он даже не представляет, насколько сложно сейчас развернуться. И слова мои ему совсем не нравятся. Бахтияр хмурится и подается лицом ближе к моему.

— Что с тобой стало, Нармин? Ты только то и делаешь, что извиняешься…

Скорее всего, это даже не преувеличение.

А свои силы я переоценила.

Опускаю подбородок скрывая от Бахтияра его дрожь. Ноздри трепещут, пока я пытаюсь продышать новую порцию слез. Он молчит и ждет. Чего — одному Аллаху известно.

В моей правде он точно не нуждается, но душа иссохла и кроме правды внутри не осталось уже ничего. Сглотнув, Бахтияр в разы мягче окликает:

— Нармин…

Я подчиняюсь. Стыдно за слезы, но они сегодня вряд ли высохнут так быстро, а он любит разговаривать глаза в глаза.

— Я устала… — Это всё, что я могу сказать. Замолкнув, перескакиваю со зрачка на зрачок. — Я устала быть ужасной. Что бы я ни сделала — я делаю только хуже, а как всё исправить — я не понимаю.

Стоит ли ждать какого-то ответа — вряд ли. Бахтияр молча смотрит в ответ, не источая ни ярости, ни сострадания.

Он, а не я, решает, что воздухом дышать достаточно.

Взяв меня за руку, командует:

— Идем, тут холодно. Заболеешь ещё.

Ведет через дорогу, выставив руку навстречу машинам, громко хлопает дверью с моей стороны. Садится рядом, позволяя отвернуться к окну.

Мне стыдно перед ним, Физули-беем, Ульвией-ханым, которая ждала нашего приезда, но ей достается только соскользнувший с моих плеч и лужей осевший в коридоре пиджак, пока я взлетаю по лестнице прочь.

Бахтияр не уезжает. Ко мне, конечно, тоже не приходит.

Мне только кажется, что под утро, когда удалось ненадолго заснуть, я слышала, как открывается дверь и лицо греет взгляд.

Но может быть это был всего лишь луч рассветного солнца.