Глава 20

Нармин

В столовой дома, который трижды в неделю мы делим с Бахтияром, уютно и тихо. Изредка позванивают приборы и деликатно трещит камин.

Мы с мужем скоро пожелаем друг другу доброй ночи и разойдемся по комнатам. Утром он снова уедет рано, а я не осмелюсь выйти его провожать.

Слегка наклонив голову, смотрю на Бахтияра. Украдкой не получается — он ловит взгляд, но «сбежать» в ту же секунду я давно не пытаюсь.

Время идет и, хотим мы того или нет, всё сильнее друг к другу привыкаем.

Бахтияр кивком подбородка спрашивает: «что?», я так же без слов мотаю головой. Мол… Да просто.

Рассказать бы, что день был сумасшедший, но как-то не с руки.

В ушах до сих пор стоит счастливый детский визг и плеск воды. Волосы влажные у корней на затылке, а в прачечной сохнет купальник.

Утром у меня был разговорный английский, днем приезжала Марьям-ханым с дочками.

Пока погода позволяет — Ильгар-бей наполнил бассейн. Мы с племянницами Бахтияра его испробовали.

Теперь я знаю, что находиться по грудь в воде, — очень необычно и классно.

И стыдно, и смешно, но девочки надели на меня свои нарукавники и учили плавать. А с задней террасы дома за нами наблюдали Ульвия-ханым и Марьям-ханым.

Позже Марьям практически заставила меня сесть за руль своей машины. Я проехала не больше ста метров, но впечатлений получила на всю жизнь!

День стал одним из тех, которые потом называют одним из счастливых. Но и вечер не сказать, чтобы уступает.

Я боялась, что после унизительного инцидента на свадьбе Бахтияр будет злиться на меня сильнее. Имеет ли право? Конечно. Никто не любит быть объектом глумлений и сплетен. Но отношение Бахтияра ко мне наоборот потеплело. Скорее всего, из жалости. Но какая разница? Каких ещё эмоций в нашем случае стоит ждать?

Мне дважды за прошедшую неделю привозили корзины с фруктами и сладостями. Я столько в жизни не съем, но благодарила Бахтияра в переписке.

Фотографировала красиво. Пробовала. Делилась с жителями дома и гостями.

Первые дни ещё ждала порицаний от кого-то из Теймуровых, а потом и их бояться перестала. Знают ли о случившемся Лейла-ханым, Сабина или сам Аскер-муаллим? Возможно. Но с меня ответ за очередную порцию позора их фамилии не требуют.

То, что однажды вечером казалось последней каплей, утром выглядело уже болезненным опытом. Очередным. Жестоким, но переживаемым.

Аллах судья злословам. А я шла на свадьбу с чистым сердцем. Желала добра от души. Даже сейчас зла в ответ на зло никому не желаю.

Отложив приборы, Бахтияр тянется за бокалом и делает, скорее всего, финальный глоток гранатового вина. На это мое сердце реагирует ускоренным ритмом.

После слез, которые он видел, после слов, которые мы друг другу сказали, наши отношения ощущаются иначе. Интимней и ближе.

Наше прошлое не где-то там — брезгливо отброшено и забыто. Оно внутри. Мы помним друг друга другими. Мы не только ненавидим друг друга за боль, которую принесли, но ещё и тоскуем.

Я должна быть готовой к тому, что Бахтияр поблагодарит за вечер и уйдет к себе. В следующий раз я увижу его через день или два за таким же коротким ужином. Но вместо привыкания к такому распорядку, я всё ярче ощущаю неудовлетворенность им.

Замерев в ожидании, искоса продолжаю следить за мужем, но он не двигает стул, а, откинувшись на его спинку, скользит пальцами по ножке бокала.

Присутствие рядом волнующего мужчины делает свое дело: я слежу за этим жестом и реагирую по-женски. Его пальцы кажутся безумно чуткими. Их движения — нежными. Под пупком тяжелеет и нагревается. В голове рисуются запрещенные ласки.

Пока дыхание не сбилось и щеки не загорелись, забрасываю ногу на ногу. Он это замечает, но вряд ли осознает причины. А если осознает — во мне не нуждается. У него есть Сабина.

— Ульвия-ханым сказала, вы купались сегодня.

То, что происходящее в доме в его отсутствие не является для Бахтияра серой зоной, не новость. Я только не знаю: Ульвия-ханым делится с ним по своей инициативе или отвечает на вопросы хозяина.

Скорее первое, конечно, но даже предположение, что Бахтияр сам интересуется моими делами, усиливает тяжесть, которая превращается в пульсацию. Сжав бедра, встряхиваю головой.

— Да. Девочки Марьям приезжали. Учили меня плавать, — улыбаюсь застенчиво, спускаясь взглядом от глаз к подбородку мужа.

В эти дни мне рядом с ним отчасти неловко, но неизменно хорошо.

О его словах я тоже много думала, не зная, думал ли он о моих. Но Бахтияр прав: я катастрофически изменилась, а выбранная тактика определенно не работает. Мне нужно жить, а не искупать.

Выдержав паузу в несколько размеренных вдохов, возвращаюсь к рассудительным глазам, чтобы услышать:

— Приятнее слышать, как ты смеешься, чем как плачешь.

Спокойные вроде бы слова бьют в меня сильной волной тепла. По ощущениям — как будто стена пустынного песка влетает в лицо и, тут же обернувшись ковром, укутывает. Песчинки колют и пекут, вызывая желание проморгаться, но внутри этого кокона так хорошо…

— Ульвия-ханым прислала мне видео.

— Это ты попросил?

Бахти мотает головой. Замерев взглядом на тонкой ножке, снова скользит по ней пальцами вверх и вниз. Я верю ему. В лукавстве не подозреваю.

— Не просил. Она сама, но я рад, что ты отошла.

Киваю в ответ. И в это я тоже верю.

Повисшая тишина может стать толчком для завершения разговора, только мне этого совсем не хочется.

Перебираю в голове темы, которые можно было бы развить, но пока я ищу — Бахти находит. Его тон становится суше, когда спрашивает:

— Велиевы тебе звонили?

Направленный на меня взгляд — очень внимательным.

Я испытываю огромную ответственность за то, чтобы не потревожить мужа лишними эмоциями.

Но, слава Аллаху, в эту секунду, да и в целом после прекрасного спокойного дня, мое настроение скорее хорошее.

Поерзав на стуле, пробегаюсь по почти полным блюдам, будто бы собирая с них слова. Добравшись глазами назад до Бахтияра, отвечаю:

— Да. Звонил Мусса-муаллим.

Этому предшествовало длинное сообщение с просьбой дать возможность извиниться передо мной от имени оскорбившей семьи.

Сообщение пришло ещё позавчера, но ответить сходу я не смогла. Наивная, виноватая перед всеми на свете, Нармин конечно же готова была сгореть от стыда от одной только мысли, что передо мной будет извиняться старший мужчина. Ровесник отца. Её пусть далекий, но дядя.

Но наивная и виноватая во всем Нармин растет и меняется.

Что причина сообщения от родни в действиях Бахтияра я не сомневаюсь. Требовал ли он, чтобы передо мной извинились? Не знаю.

Может быть просто обозначил, что сам в их извинениях не нуждается, а вот я…

Я поделилась своими страхами с Марьям. Она сказала, что сто раз подумала бы: снисходить до этих людей или нет. Но я — не Марьям-ханым. Ответила дяде Муссе сегодня в обед согласием поговорить. На телефон тут же поступил звонок. Я уже не помню, когда со мной так уважительно разговаривал мужчина.

Он извинился за свою жену и дочь. Заверил, что если я хочу — они тоже извинятся лично и больше не посмеют слова кривого произнести в сторону Бахтияра или Нармин Теймуровых.

Возможно, в его глазах мое молчание выглядело горделивым, но в реальности меня просто парализовал шок.

Я — не Теймурова. Но выслушала, не спорив. Окончательно принимая, что мир вокруг определенно больше не такой, как тот, в котором я жила пять лет.

— И что ты? Приняла извинения? — Бахтияр спрашивает, не скрывая от меня свое тихоокеанское любопытство с легким наклоном головы и таким же прищуром в уголках красивых карих глаз.

Вроде бы о серьезном говорим, а меня тянет улыбнуться. Я позволяю себе это, отвечая:

— Я их выслушала. — И в груди теплеет из-за понимающей улыбки, которая сначала загорается в глазах, а потом уже трогает выразительные губы Бахтияра.

Кашлянув, мой муж окидывает взглядом комнату. Возвращается ко мне, с улыбкой так до конца и не справившись:

— Общение с Марьям-ханым идет тебе на пользу, Нармин. Еще немного и даже деньги тратить научишься.

Я рдеюсь и опускаю взгляд в ответ на тонкую похвалу моей «жестокости» в сочетании с подколом за скромность трат.

— Тут я скорее думала о том, что сделал бы ты, а не Марьям. Мне кажется, ты справедливый. Я тоже хочу быть справедливой.

Уверена, мы вдвоем одинаково чувствуем, что сегодняшний разговор получается более искренним и откровенным, чем мы привыкли и сами себе позволяем.

Это опасно. Лучше захлопнуть ракушки и дружно друг от друга отползти.

Ничего не ответив, Бахтияр улыбается, на сей раз, уже чуть механически.

Встав со стула, делает шаги прочь. Я провожаю его, старательно гася тоску.

Неужели даже доброй ночи мне не пожелаешь?

Но уже на полпути становится очевидным, что он идет не к двери, а к дивану.

Рядом с ним, на столике, стоят раскрытые нарды.

Я пообещала Айсель-ханым, что партия дождется ее следующего приезда, а теперь с замершим сердцем, сильно сжав подлокотник стула, слежу, как сам Бахтияр берет в руки кости.

Крутит их задумчиво между пальцами. Изучает взглядом только начавшуюся игру…

Оглянувшись, ловит меня в силки.

— Кто играл?

— Мы с Айсель-ханым.

— Ты умеешь? — Бровь Бахтияра приподнимается, а меня гордость берет из-за возможности уверенно кивнуть. — Нармин-ханым играет в игры для стариков? — Он легонько колет, но я совершенно не обижаюсь. Фыркнув тихонько, смотрю намного увереннее, чем он, наверное, привык.

— Я азербайджанка или как? — Зеркалю его, задавая вопрос с вызовом и приподнимая так же бровь. Бахтияр в ответ широко улыбается. Его взгляд спускается на доску.

— Ты так и оставишь?

— Я пообещала Айсель-ханым, что дождусь ее.

Стряхнув кости в кулаке, Бахтияр аккуратно опускает их на доску. Мне тут же становится любопытно, что ему выпало.

А вот ему, кажется, плевать. Он смотрит на меня, напоминая сейчас джина-соблазнителя:

— Я запомнил расположение, потом вернешь на место, а эту давай доиграем. Ни один азербайджанец не сможет спокойно спать в доме, где нарды остались открыты. Ты азербайджанка или как?

Нет такого правила, конечно. Но сказать, что Бахтияр меня прямо-таки просит, я тоже не могу.

Как не могу и сказать, что хотя бы секунду сомневаюсь.

Вспорхнув со стула, на носочках подхожу к дивану.