Глава 23

Нармин

Я не слышала скрипку очень давно. Сознательно избегала бередить себе душу даже чужим исполнением. А сегодня с первой ноты сдаюсь звукам, которые для меня пропитаны болью и наслаждением.

Это чувственное сочетание накрывает с головой, тянет на дно и не дает опомниться.

Мне сложно дышать. Ещё сложнее — оторвать взгляд от виртуоза-скрипача. Его пальцы порхают по струнам, не оставляя места для осечки. Смычок является неотделимым продолжением гениальной руки. Эмоции выточены на красивом лице.

Я переживаю всё, что он этим вечером играет.

Держать лицо у меня не получилось бы, поэтому обманываю себя же, что полумрак позволяет быть чуть менее сдержанной, более честной. Музыка трогает до дрожи и сжавших горло слез. Я не могу даже толком на спинку кресла опереться, ведь меня бесконечно тянет вперед.

Скрипка оплакивает чью-то смерть и славит чье-то рождение, а я после долгих лет забытия снова окунаюсь в жизнь, которую мне не суждено прожить.

Чувствую взгляды Бахтияра на своем лице чаще, чем на сцене, но не могу ни запретить ему, ни оправдаться.

Убеждаюсь только, что он, как всегда, прав. И лучше бы я пошла сюда с Марьям. А так… Пусть смотрит.

Сбиваю ладони, отдавая дань таланту музыканта после того, как весь зал прожил с ним последнюю ноту.

Он совсем юн — может быть мой ровесник, а может Бахтияра, но от мыслей, какое будущее ему предстоит — волосы на затылке становятся дыбом. Я не завидую. Я никогда не завидовала чужому таланту, успеху. Я только благодарна за то, что он позволил коснуться своей музыки хотя бы кончиками моих бездарных пальцев.

И так же я благодарна Бахтияру.

Мы выходим из Центра, практически ничего друг другу не сказав.

Бахтияр уточнил, что если хочу — я могу зайти в гримерную, поблагодарить исполнителя лично, но я боюсь, что мой восторг не способен сложиться в достойные слова, поэтому не нужно.

От предложения поужинать в Баку я тоже отказываюсь и мы едем в сторону дома.

Мне не хочется ни шевелиться, ни разговаривать. Тело окутывает восторг, с которым для меня мало что сравнится. Мы с Бахтияром не обсуждаем концерт, но включить магнитолу выглядит настоящим кощунством. Я даже не сразу слышу обращенные ко мне слова мужа:

— Я знаю, ты продала свою скрипку.

Это первая за долгие дни и месяцы попытка ступить на тонкий лед нашего с ним прошлого. Страшно ли? Очень.

Немного двигаюсь в кресле и поворачиваю голову. Музыка вспенила мои усмиренные чувства. В них снова ужасный раздрай. Наверное, и его тоже, потому что в глазах Бахтияра собираются тучи, а в воздухе пахнет грозой.

Откуда он знает о скрипке, догадаться несложно. Это был раритетный дорогостоящий инструмент. Другое дело — зачем узнал. Зачем узнал о планах брата отдать меня замуж. Зачем узнал, где я работала и кем.

Но эти вопросы я не задаю.

— Да. Я попросила родителей продать.

— Зачем? Почему перестала играть?

Потому что разрушила сразу столько жизней… Не скрипкой, конечно. Своими глупыми мечтами о ней.

Пожав плечами, осознаю, что чем-то обтекаемым, наверное, не отделаюсь. Вдохнув, сжимаю пальцы в замок и стараюсь быть с ним честной.

Если сегодня снова будет больно — пусть. Я хочу рано или поздно вскрыть этот нарыв.

Прим. автора: В первых главах речь шла о том, что скрипку продали, чтобы погасить долги отца, но я давно хотела исправить этот момент, поэтому читаем upd.

— У моей старшей сестры, Севиль (ты вряд ли ее помнишь), был сложный первый брак. Муж ее бил. Насиловал тоже, хотя она не понимала, что это было насилие. Думала, так и должно быть. Нас так учили. Терпеть.

Бахтияр скашивает хлесткий взгляд. Мы идем по краю. Лезвию. Обрыву. Любое слово — толчок или вспышка.

— Чтобы снять претензии на детей, которые ему не нужны были так, как он заявлял, ее первый муж потребовал денежный откуп. На тот момент самым ценным у нас была скрипка. Хорошо, что нашелся покупатель.

Слова повисают в воздухе и понемногу растворяются в тишине. Достаточно ли внятно я объяснила? Вызвала злость или утолила любопытство хотя бы частично?

Бахтияр молча складывает мои слова в голове. Видимо, они не складываются так уж ладно. Он хмурится, отвлекается от дороги и снова смотрит на меня:

— Ты могла купить любую дешевую скрипку. Могла играть на старой. Почему нет?

Его требовательный взгляд долго я не выдерживаю. Опускаю глаза на пустующий широкий подлокотник.

Потому что больно тогда было не только тебе. Да и расспрашивать ты хочешь не о скрипке, я же знаю…

Не дождавшись, Бахтияр продолжает:

— Ты сегодня смотрела на скрипача так, будто ничего прекраснее в мире нет. Я слушал и не понимал, что тут такого? Я помню, как ты играешь. Мне кажется, не хуже.

Его слова поднимают внутри бурю почти такой же силы, как музыка, которая вот теперь испаряется из ушных раковин.

Непроизвольно улыбаюсь и мотаю головой, сбрасывая морок.

— Я и в половину так не разыгралась бы никогда. Я поздно начала заниматься. Мои уроки — это три часа в неделю. А у профессионалов — семь часов каждый день. Это совсем не то. Ты не понимаешь…

— Объясни.

Бахтияр то ли требует, то ли просит. Сам того не понимая, сильнее раскачивает меня на эмоциональных качелях этого вечера. Он был волшебным, забыть его будет сложно. Пережить — ещё сложнее. Но мой муж просит — и я стараюсь угодить.

— После побега я дала себе клятвы. Одна из них — не брать в руки скрипку. Вторая — никому не делать больно.

Он внимательно слушает, я замолкаю — кривится. Возвращается к дороге, плотнее сжимая пальцами руль.

Я знаю, есть еще вопросы, которые он может мне задать. Есть вопросы, на которые я хочу ему ответить. Но домой мы доезжаем в напряженной тишине.

Жду, пока обойдет машину, получив грубоватый приказ:

— Сиди.

Бахти берет меня за руку и ведет к порогу, не одергиваю руку, не стряхивая, не шарахаясь. Впуская первой, щелкает по включателю света. Бросает ключи. Нетерпеливо дергает узел красивого галстука, без слов давая понять, что сегодня останется здесь.

Предлагаю:

— Если ты голодный, я могу быстро что-то разогреть.

Бахтияр от моего предложения отказывается. В эти секунды он кажется мне каким-то рассеянным. Мотает головой, блуждая взглядом по полу. Если в поисках ответов — там их нет.

— Тогда спокойной ночи. Бахтияр.

— Спокойно. — Отвечает, тоже не смотря.

Я пячусь, зная, что надо молча развернуться и уйти. Мы уже зашли за негласную черту, ещё шаг и будет взрыв. Но всё равно привлекаю лицом катастрофически не нужное нам двоим внимание:

— Спасибо тебе за вечер, украшения и билеты. Твои усилия. Твое присутствие. Это был одним из самых счастливых в моей жизни дней.

Бахтияр впивается глазами в мои глаза, позволяя рассмотреть в них лютый шторм. Когда в Тихом океане такой — тонут корабли. И я.

— Ты понимаешь, что каждый третий твой вечер мог быть таким?

Он не колет, чтобы я пожалела. В эту секунду в нем нет язвительности и превосходства, как в день никаха. Скорее отчаянье, в котором я тоже тону.

Все эти месяцы нашего фиктивного брака.

Понимаю ли я, что испортила жизнь себе? Да.

Понимаю ли, что мужа лучше Бахтияра мне не найти? Тоже.

Жалею ли? С ума схожу, но это ничего не изменит.

Прошу:

— Если я могу тебя чем-то отблагодарить — позволь, — упираясь каблуками в нижнюю ступеньку лестницы. Взгляд Бахтияра наливается густым свинцом, прокатывая по коже адреналиновые токи. Без слов понятно, что мои благодарности ему ни к черту. Чтобы не нагрубить — он закрывает глаза. Мотает головой и кивком просит:

— Иди уже.

Развернувшись, лечу по лестнице вверх.

Этот вечер стал слишком эмоциональным, сложным и наполненным. Счастливым, но на самом деле — ужасно болезненным. Изнутри печет. Несказанные слова вырываются наружу горячим дыханием.

Поднявшись по ступенькам, замираю. Взгляд устремляется в темноту. Здесь никто не видит, что глаза снова наполняются слезами, но уже не из-за чужих обид, а из-за неспособности справиться со своими чувствами.

Я больше никогда не соглашусь с ним никуда идти. Он больше никогда меня не позовет.

Сбивая мой пульс, в ступеньки врезаются шаги.

Я не успеваю ни обернуться, ни отступить, а может тело знает, что это не поможет. Пальцы Бахтияра до боли сжимают мою талию, круто разворачивают и толкают лопатками в стену. Мои ладони упираются в нависшую бетонной стеной, при этом дико живую, вздымающуюся мужскую грудь.

Бахтияр нависает, уничтожая дистанцию в ноль.

Сжав щеки, поднимает мое лицо вверх. Его губы касаются моих. Дыхание проникает в рот. Подбородок царапает его щетина.

Ладонь грубо скользит по голой ноге от колена и выше, проникая в разрез. Бахтияр сжимает мое бедро с такой отчаянной злостью, что я не сдерживаю всхлип.

Он — ругательство.

Его губы снова трогают мои, но это не поцелуй. В нем — похоть и злость. Во мне — страх и желание.

Он прикусывает нижнюю губу и оттягивает её, делая со мной то, что я в жизни и представить не могла бы. Тело дрожит. Мужские пальцы стискивают кожу сильнее и сильнее, проникая под брючину и сжимая уже ягодицу.

— Ты хотя бы думаешь, что предлагаешь и как для меня звучишь?

Я не смогла бы ответить. Этого я не предлагала. Но он не ждет: снова трется губами о губы, раскрывая их. Делает мое тело пористой чувствительной губкой.

Мы смешиваем горячий воздух, замерев за шаг до новой ошибки.

Взгляд Бахтияра поднимается к моим глазам, чтобы почти сразу скатиться обратно к полуоткрытым губам.

Что борется в нем — мне неизвестно, а во мне те же чувства, что когда-то он не смог обуздать в конюшне. Это похоть и ревность. Дикая, страстная, жгучая ревность к другой.

Может быть в этом и кроется его изощренная месть мне за давнюю глупость. Только любит ли он Сабину, как он спрашивал про Максима, я спросить не рискну.

Жадность прикосновений заставляет мое тело звенеть. Они же будят настоящую Нармин. Не блаженную, жертвенную, бесполую, а живую и грешную.

Мужская рука перемещается, задевая кружево белья.

Мы муж и жена перед Аллахом, он имеет право требовать, я обязана дать, но вопреки этой вроде бы простой логике я цепляюсь за его руку и до боли стискиваю.

Всё, как мечтала там, прилюдно: чувствую выступающие вены под пальцами, могла бы гладить, поощряя, но он сжимает мое бедро сильнее, и я сильнее же впиваюсь в его кожу, оставляя на ней следы от ногтей.

Лицо лижут языки пламени его желания поровну с вновь ожившей злостью.

Он уверен, что я его провоцирую. А я... Аллах, не знаю.

Бахтияр подается вперед, я одергиваю голову. Бьюсь затылком о стену, но шоком по телу расходятся совсем неожиданные, спешно-искренние, теплые слова:

— Ты током бьешься. Пальцы немеют.

— Так отпусти.

Бросаю глупый вызов, который он так ожидаемо и так желаемо игнорирует. Смотрю на его губы, речитативом проговаривая:

— Твоя жена тебя ко мне ревнует.

Какой реакции хочу — неизвестно. Хорошего выхода из нашей ситуации нет и не будет. Но вот сейчас я по-настоящему впервые чувствую, насколько далеко мы зашли.

Бахтияр не отшатывается, стряхнув руку, как раньше.

Я думала: брезгливо, а его вот током бьет.

Наоборот подается ближе, продолжая мучить и себя, и меня. Трением губ. Скоростью вдохов. Поглаживанием пальцев по бедру.

Я отпускаю его руку и упираюсь ладонями в грудь. Вроде бы должна оттолкнуть, а пальцы ползут вверх, охватывая всё больше территории, сминая ткань.

Я заново изучаю мужчину, которого не успела изучить ещё парнем. Своим женихом.

Бахтияр напрягается, кажется, до своего предела, но позволяет трогать себя, замерев, как когда-то замер для меня Туран.

Я трогаю его грудь и сжимаю плечи сквозь ткань рубашки. Дальше шею. Его кожа горячая и неповторимо живая.

От чувственности этих ощущений мое дыхание учащается, за ребрами расцветает восторг в миллион раз сильнее, чем во время концерта.

Ощутить Бахтияра живым важнее, чем снова услышать злосчастную скрипку.

Подушечки пальцев скользят по его шее вверх. Я пьянею не от колких пузырьков шампанского, которое Бахтияр дал попробовать в фойе Центра, а от касаний к щетинистому подбородку и мягким губам.

Прижавшее к стене тело ни на секунду не расслабляется, а наоборот сжимается тугой пружиной перед мощным, наверняка болезненным, выстрелом, но я все равно смелею вместо того, чтобы пугаться.

Соскользнув по шее, касаюсь жестковатых волос на затылке, ерошу их против роста, испытывая незнакомое мне победное удовольствие в момент, когда Бахтияр закрывает глаза.

Мужские пальцы снова поддевают белье, скользя по внутренней, очень нежной, поверхности бедра.

Мне больше не девятнадцать. Бахтияр — мой муж перед Аллахом. Я хочу понять, в чем смысл нашего с ним союза кроме бесконечно ноющей в сердце боли.

Я сгораю от мыслей каждую ночь, которую он проводит не рядом со мной. Я хочу его, но не хочу его делить.

Он должен отшатнуться. Он хороший человек, который не будет делать другим осознанно больно. Но, открыв глаза, он снова смотрит на мои губы.

А я хоть и тоже хороший человек, но не могу его оттолкнуть.

Но может быть мы просто все себе врем и хорошего в нас меньше, чем приятно было думать.

Зажмурившись на секунду, повторяю чуть настойчивее:

— Ты слышишь? Твоя жена тебя ко мне ревнует.

А сама при этом глажу затылок и больше не мешаю гладить себя.

Бахтияр оживает: его лоб вжимается в мой лоб.

Он лишает меня любой надежды на побег, но вместо паники я испытываю прилив слабости и продолжаю наглаживать, позволяя действиям абсолютно расходиться со словами.

Его пальцы стискивают мою ягодицу. Губы выталкивают в рот:

— А ты ревнуешь?

Адски. Так сильно ревную, что ненавижу и тебя, и её.

Не знаю, чем я думала, когда согласилась на роль второй жены.

Вторые жены не имеют права ревновать.

Не получив ответа, Бахтияр не отшатывается и даже не требует. Легонько качнувшись, прижимается губами к губам.

Раскрыв их без сопротивления, скользит внутрь языком.

Будучи юношей, он целовал меня и так же и совсем не так.

Он готов был сдерживаться. Ждать. Ухаживать.

Теперь ухаживать уже не надо. В мой живот упирается горячий, нескрываемо напряженный пах.

Оборвав поцелуй, Бахтияр чередой мягких прикосновений спускается по шее. Кончиком носа ведет по ключице, целуя кружево топа.

Я убедила себя, что готова была отдаться в первую же ночь после никаха, но сейчас с головой накрывает осознание, насколько трагично это было бы и будет.

Только и осадить его я не способна. Потом будет гадко и грязно, а пока низ моего живота болезненно пульсирует, а я смотрю, как он зубами спускает с груди кружево и языком обводит ноющий желанием сосок. Его действия разрядом молнии прошивают от макушки и до пяток новыми красочными ощущениями.

Он целует и другую грудь, оставляя следы-ожоги на коже. По шее возвращается к подбородку. Я подставляю губам губы. Царапает щетиной и в то же время дарит нежность. Купает в запретном и для меня закрытом.

— Ты мой главный грех, Нармин. Что с собой ни делаю — ты не проходишь.

Я не могу знать, что значат его слова, но они разбивают мне сердце. На глазах выступают слезы. Я хочу с ним большего и не хочу ничего.

Я унизила его, сбежав со свадьбы. Он — взяв меня второй женой.

Мы купаемся в нежности и боли до прокатывающейся по телам нетерпеливой дрожи. Снова качнувшись, хотим упасть в ад. Туда лететь совсем ничего и поводов останавливаться с каждой секундой всё меньше.

Он предаст жену. Я предам себя.

Пальцы Бахтияра ложатся на пояс моих брюк и ловко расстегивают пуговицу. Под звук разъезжающейся молнии я начинаю чаще дышать.

Я слишком ярко помню, что он может со мной сделать. Я отлично понимаю, что там слишком влажно, чтобы назвать это потом насилием.

Его пальцы проникают под белье, скользят по лобку и больше всего я хочу почувствовать их внизу, но ловлю его руку и, сжав, смотрю в лишенные терпения глаза.

Если один из нас должен гореть за второго в аду, то пусть лучше это буду я.

Впиваюсь ногтями в кисть и тяну назад, мотая головой в ответ на лишенное последних крупиц терпения:

— Почему?

Потому что после мы возненавидим друг друга только сильнее.

А вслух напоминаю клятву, от которой сама же тогда отказалась:

— Ты сказал, что не тронешь, если сама не разрешу. Едь к жене.