Глава 24

Нармин

Ты мой главный грех, Нармин. Что с собой ни делаю — ты не проходишь.

Его слова стоят в ушах неделями. Лучше было бы забыть случившееся, но я упрямо шаг за шагом отступаю в прошлое, пытаясь разобраться, что именно мы сделали. Что уже сломали.

Бахтияр уехал, не дожидаясь утра. Я отправила его к жене, хотя сама — такая же жена.

Согласно исламу, главный грех мужчины многоженца — несправедливость. Если, беря вторую жену, мужчина осознает, что не сможет относиться к каждой равно, — он сознательно грешит.

Он это имел в виду? Аллах, скажи, он это имел в виду?

Я убедила себя, что отталкивая его — беру наш грех на себя. Но чем больше думаю — тем сильнее сомневаюсь в своей правоте.

Своих чувствах.

Своем будущем.

Чем я думала, соглашаясь на его прагматичный никах-наме?

Аллах, да чем же я думала?

За ребрами разгорается новый пожар, который прилюдно переживать я права не имею.

Прижав ненадолго ладонь к ребрам, увожу взгляд от самовара и сладостей, расставленных на журнальном столике в гостиной Лейлы Теймуровой, в сторону.

Бахтияра нет в Баку уже больше недели. Мы с ним почти не общаемся. О равном разделе ночей больше речь не идет. Я оскорбила его, отказав. Возможно, еще больше, напомнив просроченную клятву.

Он обещал пальцем не тронуть испуганную его напором девственницу, а предъявить посмела вернувшаяся после побега блудница. Он брал меня второй уже без гордости. С чего же она вдруг проснулась?

Плато хрупкого мира, на которое мы с такой осторожностью шагнули, раскололось надвое и унесло нас в разные стороны разными же течениями.

Бахтияр не ночует больше в соседней спальне. Мы не переписываемся и почти не общаемся.

За этот месяц ко мне он приехал трижды. Где проводил остальное время — догадаться не сложно. А думать… Больно.

Очень-очень больно.

Реагируя на тихое покашливание, дергаю головой и натыкаюсь на глаза Марьям-ханым. Она легонько улыбается, призывая вернуться в реальность, а то я выгляжу слишком… Задумчивой.

Моя дорогая подруга думала, что ее маленькая интрига с "болезнью" сблизит нас с Бахтияром, но вышло иначе. Только виновата в этом не она, а я.

Улыбаюсь Марьям в ответ благодарно, силой заставляя себя присутствовать в комнате не только телом, но и уставшей от суеты душой.

Сегодня всех невесток-Теймуровых снова позвала на чай Лейла-ханым. Устрой она очередную серию прилюдной демонстрации моего места в женской иерархии клана Теймуровых, я восприняла бы стойко. Уже без эмоций.

Все мои эмоции выжгло молчание ее сына.

Я сама его оттолкнула. Я сама обо всем пожалела.

И сделала хуже. В миллион раз хуже.

Хмурюсь, стараясь вслушаться в разговор, сопровождающий чаепитие.

Сабина тоже здесь. Мы с первой женой Бахтияра сидим на разных диванах и игнорируем друг друга, не делая из этого шоу.

Я — потому что это условие Бахтияра. Она… Возможно, потому что вот теперь Сабина чувствует близость своей победы.

Он с ней чаще. Он с ней ближе.

Ей он наверняка пишет каждый день из череды командировок. К ней он вернется. С ней в декабре поедет в настоящий отпуск.

А я… Хочу попросить у Бахтияра развод.

— Марьям-ханым в прошлом году прекрасно организовала праздник! — Мазнув взглядом по лицу Лейлы-ханым, я, как и все, опять смотрю на Марьям.

На нее смотреть мне легче. С ней не так важно держать лицо.

Марьям-ханым улыбается, с благодарностью принимая похвалу свекрови.

Речь идет об открытии сезона в конном клубе Теймуровых, который в этом году тоже пора начинать готовить.

Я включена в процесс минимально. Впрочем, как и в разговор.

— Спасибо, Лейла-ханым. Вы знаете, это доставляет мне удовольствие.

— Мы с Аскером очень тебе благодарны, гызым! Не знаю, что без тебя наша семья делала бы…

Мне вроде бы должно быть плевать, но этих словах сердце сжимается.

Марьям-ханым это правда сокровище. Как и каждая из невесток Лейлы-ханым.

А я… Несу только боль и раздрай.

Взгляд слетает на пол. Я хочу поскорее отсюда уехать.

Бахтияр даже не приказывал мне присутствовать. Просто я по инерции продолжаю исполнять взятые на себя обязательства перед мужем. Зачем? Неизвестно.

Той ночью наш брак стал слишком обременительным. Я не хочу его унижать, но и сдаться тоже не могу.

Понятия не имею, как представляла себе реальность, которую Бахтияр отложил, не взяв меня ни в первую ночь, ни в одну из следующих.

А ещё я ему не сказала, но меня же тоже током бьет... Ужасно. Током. Рядом с ним.

— Нармин-ханым, у тебя всё хорошо с самочувствием? — Меньше всего я ожидаю услышать обращенную в свой адрес заботу Лейлы-ханым. Испугавшись, вскидываю взгляд и замираю на ее лице.

Лейла Теймурова и сама не слишком рада, что приходится меня о таком спрашивать, но я вижу в глазах строгой матери Бахтияра тревогу.

Она не плохая, не желает мне зла сверх зла, которое я причиняю ее любимому сыну. Но и полюбить меня вряд ли смогла бы, за что я совсем ее не осуждаю.

Глубоко вдохнув, качаю головой:

— Извините меня, Лейла-ханым, я плохо спала сегодня, поэтому рассеяна. Но со здоровьем у меня всё хорошо. Спасибо за заботу.

Она не спешит отворачиваться. Еще некоторое время смотрит на меня молча и задумчиво. Слегка вздернутый подбородок давно перестал казаться демонстрацией личного отношения. Она такая. Сложная. Гены пальцем не сотрешь ведь, Бахтияр должен был в кого-то вырасти настолько упрямым.

— Что-то ты мне не нравишься… — Лейла-ханым качает головой, а потом вытягивает руку и манит к себе.

Я пугаюсь, но и отказать не могу.

— Подойди, дочка. Лоб тебе пощупаю.

Сажусь рядом, стараясь сдержать дрожь. Внимательные глаза сканируют мое наверняка бледное лицо. Неожиданно мягкая ладонь прижимается к моему лбу.

Оснований испытывать облегчение у меня нет, но этот жест ужасно напоминает мамин. Я на секунду смыкаю веки и даже выдыхаю.

Издав задумчивое: «хм», Лейла-ханым сжимает в своих руках мои руки и растирает пальцами.

— И пальцы холодные, — качает головой, а я наталкиваюсь взглядом на прямой взгляд Сабины.

Я вроде бы уже проиграла бой с ней. Сама сдалась. Но в ее глазах всё равно разгорается жидкое пламя. Она жжет мне ресницы чистой ненавистью, пока не отворачиваюсь.

— Ты мне не нравишься, Нармин-ханым. В понедельник пойдешь к моему врачу.

— Со мной всё хорошо, Лейла-ханым…

— Сакит (прим. автора: тихо)! — Она прерывает, взметнув вверх руку. — Мой сын уезжал, оставив нам с отцом здоровую невестку. Вернуться должен к такой же.

Я мнусь, медленно краснея пятнами, а Лейла-ханым обводит взглядом каждую из присутствующих женщин, чтобы пояснить:

— Это касается каждой моей гызым. Если у вас проблемы, идите ко мне. Обиды — ко мне. В этом доме вам бояться нечего и некого.

Я вижу, как каждая отвечает матери своего мужа теплом и благодарностью. А у меня в горле становится ком.

Мне ужасно не хватает возможности посоветоваться с мудрым человеком, которому я доверяла бы. По договору с Бахтияром нашу личную жизнь я не имею права обсуждать ни с кем. Но как выйти из нашей ситуации без совета не знаю.

Я уже не впервые влюбляюсь в красоту жестов собственного мужа, а потом разрушаю все, вдруг вспомнив о гордости. Так не делается.

Вернувшись ко мне, Лейла-ханым даже немного улыбается. Склонив голову к плечу, смотрит внимательнее:

— А может быть и правда… Бахтияр приедет, расцветешь…

Она не желает мне зла, но бьет больно, мешая дышать.

— Чай хотя бы пей. Конфету съешь.

— Хорошо, Лейла-ханым. Спасибо вам.

Я возвращаюсь на свое место и беру в руки чашку с подостывшим чаем. Под пристальным взглядом Сабины Теймуровой, которая сегодня помогала его разливать, делаю несколько глотков прежде, чем оставить.

К концу чаепития я всё же немного отогреваюсь, но не разговариваюсь. Разрешение Лейлы-ханым разъезжаться по своим делам дарит облегчение.

Выйдя из дома Теймуровых, случайно сталкиваюсь плечом с Сабиной, но может быть это только для меня случайность.

Прошу:

— Извини, — но Сабина не отвечает. Смотрит мне в глаза, ничего не говоря. — У него всё хорошо? — Спрашиваю на автомате. Я просто устала мучиться виной. Пусть лучше скажет, что у него всё хорошо. Но Сабина кривится и спрашивает:

— Издеваешься?

Я — нет. А она разворачивается и уходит в машину, не зная, что вслед ей летят и остальные мои вопросы: он тебе пишет? Звонит? Как у тебя получается быть с ним и не тонуть в отчаянии?

Я в отчаянии, даже отказав.

Я дергаюсь и оборачиваюсь на просьбу Лейлы-ханым:

— Нармин-ханым, подойди на секунду.

Спешу к матери Бахтияра, не подозревая, что ей может быть от меня надо.

Замерев перед женщиной, чье величие всегда вызывало во мне трепет, жду, слушая хлопки дверей чужих машин.

Лейла-ханым изучает меня дотошно, спустившись по ногам, возвращается к лицу и ошарашивает:

— Тебе часом нечего сказать, Нармин-ханым? Нет хороших новостей?

Я ловлю первый ступор, перебирая в голове возможные поводы, о которых могла забыть, а потом…

Аллах, как стыдно и больно!

Уже мой взгляд слетает вниз и врастает в землю. Мотаю головой, заверяя:

— Нет. К сожалению, хороших новостей нет.

Губы матери Бахтияра разочарованно поджимаются. Она вздыхает и все же тянется к моему лбу губами, несильно подтолкнув к себе за затылок.

— Ничего. Полгода всего. Старайтесь. Дети это счастье, они всё на свои места и расставят.

Я киваю, развернувшись на каблуках и спешу к машине. Прячусь от всех в машине Бахтияра и ежусь уже на сиденье.

Аллах, как плакать хочется!

Они думают, я им внука подарю. Сыну — ребенка. А я дарю только раздрай, гнев, оскорбления и боль.

* * *

Бахтияр должен приехать не раньше, чем через неделю.

Поводов мучиться бессонными ночами у меня вроде бы нет, но третья после визита к Лейле-ханым ночь становится для меня особенно тревожной.

Меня трясет. Ноет поясница и низ живота. Бросает то в жар, то в холод.

Хочется плакать так, как будто кто-то умер, а ещё хочется красивой, чистой, благословенной Аллахом любви с юношей, которого я отвергла.

Меня дико тянет написать Бахтияру, а то и позвонить. Я хватаю телефон с подушки и каждый раз, видя, что он был в сети, до иступления ревную его к настоящей жене.

Забывшись на считанные минуты, просыпаюсь из-за сильной боли внизу живота.

Зайдя в уборную обнаруживаю на белье кровь. Вслед за ней уже к горлу подкатывает тошнота, потому что до месячных ещё как минимум десять дней, а они почему-то пошли вот сейчас.

* * *

Я люблю Марьям-ханым ещё сильнее, когда уже утром она дает мне контакты хорошего гинеколога, ничего при этом не спросив.

В невидимой для меня жизни Бахтияра что-то происходит. Вопросы Лейлы-ханым неспроста. Действия Сабины — тоже.

Я боюсь её. От осознания, что она готова сделать — мороз бежит по коже.

Сижу в приемной частной клиники, напрягшись до последней мышцы. Войдя в кабинет врача, испытывая страх вперемешку с ужасной неловкостью.

Яркая молодая черноволосая женщина в белой форме и красочных кроксах на ногах улыбается мне и приглашает присесть. На ее бейдже написано Айсель Мамедова.

Сев, на пару секунд просто немею. Заговорить мне сложно. Возможно, испуг написан на моем бледноватом лице, потому что улыбнувшись ещё раз, врач предлагает:

— Давайте заполним для начала анкету.

— Давайте.

— Ваше имя и фамилия.

— Нармин Велиева.

— Полный возраст?

— Двадцать четыре года.

— Какой день цикла?

— Я не знаю. Месячные пошли раньше...

— Какой день месячных?

— Третий.

— Беременности были?

— Нет.

— Вы замужем?

— Да.

— Как давно?

— Пять месяцев.

— Половая жизнь регулярная?

Я запинаюсь на вдохе. Опускаю взгляд вниз и смотрю на паркет.

Я не имею права раскрывать подробности нашего брака с Бахтияром никому, но врач…

Айсель-ханым смотрит на меня с легким удивлением, ожидая ответа. Меня потряхивает.

— Я могу надеяться на конфиденциальность нашей беседы?

— Конечно, Нармин. На меня распространяется врачебная тайна. Ее нарушение является уголовно наказуемым.

Кивнув, будто в обрыв срываюсь:

— Нет. Половую жизнь я не веду. И опыта полового у меня нет.

Повисшая в кабинете тишина кажется мне такой же постыдной, как и всё, что со мной происходит. Врач привлекает к себе внимание тихим покашливанием. Наверняка видит мой румянец и отчаянный блеск в глазах, но сама остается беспристрастно-располагающей:

— Причины физиологические? Психологические? Вы обращались к специалисту?

Мотаю головой, не находя себе места.

— Я просто… Я вторая жена. Муж сделал со мной никах, но не вступил в права.

Насколько поражаю — неясно. Немного выждав, доктор кивает и печатает что-то в моей будущей карточке.

— Озвучьте, пожалуйста, свои жалобы, Нармин.

— У меня были тянущие боли внизу живота. Раньше времени пошли месячные.

— Обычно цикл стабильный?

— Да.

— Насколько раньше?

— Где-то две недели.

— Мажущие бывают?

— Нет.

— С чем-то раньше обращались к профильному специалисту?

— Нет. Раньше ничего не беспокоило.

Айсель-ханым кивает, смотрит на меня мельком, оторвавшись от монитора:

— По протоколу я не имею права проводить осмотр трансвагинальным датчиком без согласия пациентки. Если вы не против — мы можем это сделать, но я, скорее всего, поврежу девственную плеву.

Да. Я всё понимаю. Важно ли мне ее сохранить? Сама не знаю. А предъявлять кому? Видимо, мои сомнения ярко цветут на лице, потому что врач уточняет:

— Мы можем сначала сделать УЗИ внешним датчиком. Он менее точный, но кое-какую информацию дать сможет. Я посмотрю вас и если увижу что-то опасное — тогда определимся с дальнейшими действиями. Вы сдавали какие-то анализы?

Я настолько рада предложенному мне выходу, что киваю и отдаю врачу свои результаты.

Не сказать, чтобы я проходила ежегодные чекапы, как это сейчас модно среди обеспеченных девушек в Баку.

У нас к врачу идут, если что-то болит, но обведенные красным маркером показатели меня пугают.

Я хочу детей. Когда-то я очень хочу родить детей. Не знаю, как это возможно в моей жизни, но страх никогда не стать матерью вот сейчас доводит до отчаянья, хотя раньше я жила с убеждением, что их у меня и не будет.

Наверное, тоже врала себе, что готова к такому.

О чем только я себе ни врала.

Изучив показатели, врач приглашает меня за створки, где расположено гинекологическое кресло и кушетка. Низ живота холодит специальный гель. Датчик вжимается в кожу.

Я не сказала о случившемся никому. Только Бахтияр утром почему-то вдруг написал. Диалог не задался. Я была на жутких нервах.

Он предупредил, что приедет ко мне на следующей неделе, я ответила слишком равнодушно. Мол, как хочешь.

Все наши с ним отношения для меня пропитаны виной, а теперь ещё и страхом.

Врач тем временем внимательно смотрит на монитор, ничего не говоря. Не хмурится, но я всё равно переживаю. Стираю гель протянутыми салфетками. Возвращаюсь в кресло, поправив одежду.

Теперь уже я чувствую, что сидящей напротив женщине приходится подбирать слова.

Врач перекладывает бумаги. Печатает заключение.

— Вы питаетесь дома, Нармин?

Вопрос удивляет и рассыпает по коже цепучие мурашки.

— Преимущественно да.

— В гостях были на прошлой неделе?

— Да. У свекрови.

Айсель-ханым кивает. Я не могу сделать вид, что не вижу, как легонько поджимает губы. Закончив набор текста, смотрит на меня:

— Физиологических отклонений я не увидела на УЗИ, Нармин. Кист или новообразований нет. Мы можем сдать дополнительные анализы и провести исследования, но я скажу вам честно, скорее всего искать проблему в организме нет смысла. У вас случился разовый сбой. Показатели поскакали, но в пределах цикла всё выровняется.

— А в чем могла быть причина?

Я сама отлично знаю, в чем она скорее всего реально была, но жду ответа с надеждой на более щадящую для моей психики ложь.

Айсель-ханым наверняка это понимает. Смотрит на свои, замершие над клавиатурой пальцы, принимая решение. Потом снова на меня:

— Думаю, вы выпили сильное гормональное средство. Возможно, экстренный контрацептив, Нармин. Он спровоцировал сбой и вызвал месячные. Я не могу написать это в заключении, это не отражается в анализах крови, но советую элементарно не пить и не есть ничего вне дома. Тем более, у родственников мужа.

Ожившее словами врача предположение взрывается жутким холодом в груди. Мой взгляд слетает в стену, а Айсель-ханым продолжает:

— Скажите лучше мужу, Нармин, потому что это может закончиться плохо. Я не в праве давать оценку жизненным решениям пациентов, но вас, скорее всего, травят.