Глава 25

Нармин

Я впервые захожу на страничку первой жены своего мужа в Инстаграме, чтобы попросить о встрече. Игнорируя ленту фотографий, на которых есть не только она, но и наверняка Бахтияр, нажимаю на сообщения и пишу всё ещё холодными пальцами.

Сабина соглашается без кокетства и сомнений.

Во мне тоже все сомнения как-то разом отмирают. То, что она творит, — это слишком серьезно.

Жду ее в кофейне, расположенной в фойе дорогущего спортзала, который посещает первая жена Бахтияра.

Сабина заходит в него же с небольшим опозданием.

В ее руках — спортивная сумка. Она одета стильно и с иголочки: высокие джинсы подчеркивают тонкую талию. Красивую грудь — обтягивающий топ. С плеч легкомысленно соскальзывает серо-голубая ветровка. При движении видна голая полоска абсолютно плоского живота. По плечам рассыпается грива роскошных крашеных волос.

Следя за ее приближением, я не могу сложить в голове, что эта девушка способна сделать то, что сделала.

Я не встаю ей навстречу. Она, подойдя, смотрит на меня сверху вниз с откровенным презрением.

Сев, взмахивает изящной рукой и заказывает себе напиток. А я и на пальцы ее тоже смотрю.

Как это: взять и своими руками всыпать в чужой чай опасное лекарство? Как это: понимать, что ты, возможно, убьешь живую душу?

— О чем хочешь поболтать, младшая? — Она спрашивает, не скрывая издевки.

В ее глазах отчаянье смешано с кратковременным удовольствием. Конечно, она знает, о чем. Насколько ей самой гадко от содеянного ‍— неизвестно. Но и жалеть ее я сегодня не способна.

— Хочешь предложить вместе спланировать вечеринку в честь возвращения нашего мужа? — Она изучает свой маникюр, после чего выстреливает взглядом мне в лицо, приподнимая бровь. — Чего молчишь, сестра?

Каждым своим словом глумится. Унижает.

Но мы с ней обе плохие мусульманки и обе это знаем. Никакие друг другу не сестры. Мы не ищем смирения в вере. Ответы — в жизнеописании пророка. Мы не пытаемся усмирять свою ревность и искать друг в друге хорошее.

Да и замуж Бахтияр меня взял не потому, что это позволяет ислам, а потому, что отказать себе не смог.

Он не смог. Я не смогла.

Даже не испугалась более жестокой, как тогда объясняла себе, судьбы. Я же понимала, что хочу выйти замуж за него. Даже так. За него.

И вляпалась… В такое вляпалась, Аллах…

— Я была у врача, Сабина. — Мой голос подрагивает, но я изо всех сил стараюсь сохранить хотя бы внешнее самообладание.

Прежде, чем разговаривать с Бахтияром, я хочу поговорить с ней. Лицо Сабины не меняется. Ее не выдает ярко вспыхнувший румянец или бегающий взгляд. Только бровь снова слегка приподнимается и глаза «позволяют» мне продолжать. Я не спешу и она выпускает надменно-острую иглу:

— Не знала, что в современном мире поход к врачу — это событие, о котором важно сообщить. Бахтияр не рассказывал, что в его родном городе так худо с медициной.

Ее язвительность могла бы задевать, но внутри меня — покрывшийся изморозью страх.

— Ты же знаешь, о чем я говорю…

Она не подтверждает. Но я не глупая. Уже не наивная. Я даже в лучшее больше не верю.

— Ты делаешь ужасные вещи, Сабина. Побойся Аллаха.

Ее губы кривятся в улыбке.

— Легко прикрываться Аллахом, когда пытаешься из трусов выпрыгнуть, чтобы за чужой счет прожить красивую жизнь, Нармин-ханым.

— Я не прикрываюсь. Я знаю, что ты сделала. Тебе повезло, что я не была беременна…

— Это тебе повезло. — С ее губ срывается раньше, чем она успеет подумать. А значит, мы одинаково взведены.

Чтобы взять себя в руки, Сабина отворачивается к окну. Перед ней расставляют позиции ее заказа, а я замечаю, как она сцепляет зубы и глубоко дышит. Крылья аккуратного носа подрагивают.

Повернувшись к официанту — Сабина уже улыбается. На меня смотрит — открыто ненавидя. И врет тоже открыто:

— Я не знаю, что творится в твоей голове, Нармин, но не надо придумывать обо мне глупости.

Сомнений в том, что она не признается, у меня не было. Я и не хочу ее признаний. Я даже наказания ее публичного не хочу.

Я хочу спокойствия.

— Между нами с Бахтияром ничего не изменилось. — Я произношу, чтобы источаемая ею ненависть стала ещё осязаемей. Плотнее.

Она подается ближе. Я стараюсь держать зрительный контакт.

— Что ты несешь? Ничего не изменилось… Ты совсем дурой меня считаешь?

Мое сердце ускоряется и пытается сбежать. Я тоже, на самом деле, этого хочу.

Ещё немного и я почувствую то, что заставило однажды запрыгнуть на спину коня. Мне мало воздуха. Тело пеленают страхи.

— Я не желаю тебе зла, Сабина. И я хочу…

Не выдержав, она обрывает меня на полуслове:

— Прекрати! Ты врунья! Ты ужасная, мерзкая врунья, Нармин Велиева! Ты поступила бесчестно, ворвавшись в чужую семью!

Я немею, не имея возможности даже возразить, потому что Сабина права. Я ворвалась.

Это я первая причинила ей адскую боль. И именно боль сейчас источают ее глаза.

— Ты разрушаешь мою семью. Осуждения заслуживаешь ты…

— Ты переходишь грани разумного. Ты пытаешься нанести вред…

— Какой? О чем ты? — Сабина так искусно играет удивление, что я на секунду чувствую себя сумасшедшей.

Этого делать не нужно, но глупо перечисляю:

— Ты изрезала мою одежду в пляжном клубе. Ты облила меня кипятком. Ты подсыпала в чай…

Сабина фыркает и мотает головой, стряхивая с себя весь мой… Бред. Я хмурюсь, подушечками пальцев цепляясь за ускользающую реальность, в которой еще десять минут назад не сомневалась, а сейчас…

— Какая одежда, о чем ты?

— В персональной душевой, после встречи в пляжном клубе, меня ждала изрезанная одежда.

Я замолкаю, а Сабина безразлично смотрит мне в лицо, не торопясь оправдываться. Может быть, пьет сладкие плоды своих действий, а может быть ищет слова, чтобы бить больнее:

— А я тут при чем? Ты явилась в публичное место, испортила мне день с подругами. Глазами жрала моего мужа. Но виновата я в том, что кто-то порезал твою одежду? Ты шлюха для всех, Нармин. Не только для меня. Думаешь, многим приятно, что одним воздухом с уважаемыми женами дышат такие, как ты, твари? Это мог сделать кто угодно.

Кровь стучит в висках. Я сижу на устойчивом стуле, но всё равно чувствую, как мир под ногами покачивается, пока Сабина продолжает:

— Ты слишком высокого о себе мнения. Я бы побрезговала руками касаться тебя или твоей одежды. Возьми записи с камер наблюдения. Посмотри, кто к тебе заходил. Ты думаешь в Баку мало моралистов? Мало жен, которые ненавидят таких, как ты? Которые не против указать шлюхам их место?

— Я не шлюха…

— А кто ты? В Азербайджане куча молодых одиноких парней, а ты под кого лечь согласилась?

— Ты все переворачиваешь с ног на голову…

— Я переворачиваю? — Сабина чувствует свою силу. Не сбавляет обороны, а наоборот усиливает давление. — Что я переворачиваю, Нармин? У меня была семья. У меня был любящий, заботливый муж. Все ночи он проводил со мной. Он строил дом для меня и наших будущих детей. А теперь в этом доме живешь ты! Мы сделали эту семью своими руками, Нармин. Мы с Бахтияром очень старались! А знаешь, что ещё я отлично помню? Его глаза в первый год после того, что с ним сделала ты. Это я лечила те глаза и ту душу! А ты чем занималась, напомни? Ноги раздвигала перед всякой швалью, а потом захотела и перед ним тоже раздвинуть?

— Прекрати. Что бы я ни делала в прошлом, это не твое дело. И это не дает тебе права меня травить! Я обращусь в полицию.

Угроза замирает между нами и вибрирует. Боится ли Сабина разоблачения — возможно. Но сам поступок говорит о том, что она доведена до крайнего отчаянья.

Оттолкнувшись от столешницы, она расслабленно откидывается на спинку своего кресла. Пожав плечами, «позволяет»:

— Обращайся. Пусть полиция разбирается. А я понятия не имею, о чем ты говоришь, — подтверждает, что готова идти до конца.

Первая жена Бахтияра отворачивается и стеклянным взглядом смотрит на витрину с красиво выставленными пирожными. Я — в свою чашку безобидного сегодня чая.

Выдержав паузу, возвращаю разговор за наш стол первой, упираясь взглядом в бархатистую, гладкую щеку очень красивой и очень несчастной девушки:

— Даже если ты так сильно меня ненавидишь, дети ведь ни в чем не виноваты…

Она кривится, дергает головой, врезаясь полным ненависти взглядом в меня.

— Это мои дети ни в чем не виноваты, Нармин. А твои да. Ты хотя бы об этом подумай. Подумай о своих детях. Кем они будут? Мои — законными. Твои — от шлюхи. Всё, на что ты способна, это разбавить благородную кровь Теймуровых кровью шлюхи, понимаешь? Сколько мы все должны пить кашу, которую ты заварила, сестра?