Глава 26

Нармин

Первую ночь после возвращения из длительной поездки Бахтияр, как и положено, проводит со старшей женой.

Ранит ли это? Убивает, но прятаться от правды бесконечно всё равно не вышло бы.

Земная жизнь для нас — это всего лишь экзамен. Главная ошибка, которую совершает почти каждый, это самонадеянность.

Мы часто мним себя умнее Аллаха. Недооцениваем живущих внутри шайтанов, которые шепотом вливают в уши и души сомнения. Осознаем себя слабыми непоправимо поздно. Находясь слишком глубоко. Зайдя слишком далеко. Переступив черту невозврата.

Мне стоило бы думать раньше, но теперь я хотя бы признаю, что слишком слаба для испытания двоеженством.

Дальше будет только хуже. Если я забеременею, моему ребенку родиться Сабина не даст. Что это изуродует ее бессмертную душу — не думает она и не жалею я, но жить с такой виной я тоже потом не смогу.

Ко мне Бахтияр приезжает на второй день. Гадать, есть ли на его спине царапины, на шее — следы страстных поцелуев, нельзя. Сгорать от ревности женщина в моем статусе права не имеет.

Я встречаю его в холле украденного у Сабины и её будущих детей дома.

Мы вежливо здороваемся с её и моим мужем.

Внутри меня, кажется, с недавних пор живет кошка. Я не могу долго смотреть Бахтияру в лицо, а она с издевательским удовольствием выпускает когти и медленно ведет по груди, распарывая её изнутри.

Глаза по нему соскучились. Губы загораются воспоминаниями о поцелуе. Ладони щекочет потребность опять прикоснуться.

Он протягивает мне бархатистый чехол, погружая в абсолютное замешательство. Я хочу отказаться, даже головой успеваю качнуть, но Бахтияр настаивает:

— Это просто сувенир из поездки. Афганский турмалин.

Мне и страшно, и оттолкнуть чехол я уже не могу.

Шайтаны шепчут в ухо: а ей ты что привез? А она лучше меня радовалась?

Открыв, замираю глазами на большом розовом камне, заключенном в массивный старый перстень. Внутри него — бесконечные слои, переходы, тонкие линии, отражения в отражении граней, как в трюмо, которое стояло в комнате моей любимой тетушки Фидан.

В камне тонешь, пока внутренние «нити» и переходы цвета не обретают общую логику. Я охаю, потому что узор до невозможности напоминает мне узор радужек Бахтияра.

Вскинув короткий взгляд, встречаюсь с напряженным ожиданием. Это "просто сувенир", но с ним ничего не бывает просто.

— Сам перстень ценности не несет, я взял его из-за камня. Ты можешь сама решить, какое украшение с ним сделать. Или несколько. Можно разрезать, камень большой…

Мне становится тесно и сложно дышать. Не буду я ничего резать, конечно же. Захлопываю крышку и выталкиваю из себя:

— Спасибо тебе, Бахтияр.

Может быть, он надеялся на более яркую реакцию. Я подмечаю, что губы немного сжимаются.

Муж кивает, принимая, что есть. А я, отступив, приглашаю его мыть руки и садиться за стол.

Мы ужинаем почти без разговора. Бахтияр ко мне присматривается, это и ясно, но я в ответ открыто смотреть не могу.

Редкий стук приборов становится тоскливым и тошнотворным признаком целой череды неправильных решений.

Выть хочется, а можно только тянуться за водой, чтобы проталкивать свое отчаяние все глубже и глубже, кормя им раздраженную кошку.

— Мама сказала, ты выглядела бледной. Со здоровьем всё хорошо, Нармин?

Бахтияр обращается ко мне, будто бы стоя на расстоянии вытянутой руки, как бы близко физически мы ни находились.

Там, в темном коридоре, между нашими телами руку было не протолкнуть. Мы вдвоем горели синим пламенем. Теперь по пространству между нами гуляет сквозняк, который заставляет раздразненную душу ежиться.

— Всё нормально, не переживай.

Он молчит, продолжая смотреть на меня.

— Ты ходила к врачу?

— Да. Я ходила.

— В чем была проблема?

Не выдержав, дергаю голову в его сторону и смотрю с прорвавшимся вызовом.

Проблема в твоей законной жене, Бахтияр. А ещё в тебе. Во мне. Мы связали такой узел, который разрубить безболезненно уже не выйдет. Ты думаешь об этом так же часто, как думаю я?

— У меня сбился цикл. — Я делаю паузу, ожидая, что Бахтияр смутится или скривится. У нас не принято обсуждать с мужчинами женские вопросы. Братьям и отцу я даже помыслить не могла такое вслух сказать. Но Бахтияр сохраняет самообладание и прохладную вежливость.

Даже не моргает лишний раз, а ждет продолжения. Я в который раз режусь о незнакомую грань не такого, как все вокруг, Бахтияра Теймурова.

Только рассматривать его мне поздно. Это нужно было делать в свои девятнадцать. В него нужно было тогда влюбляться. Тогда нужно было быть умнее, смелее, слушать, что говорят окружающие. Не отпускать. Другой не отдавать. А теперь...

Прокашлявшись, стряхиваю головой:

— У женщин такое бывает.

— Врач тебе подтвердил, что это не страшно?

Он ведет себя безупречно. Он просто заботится, а у меня внутри тремор вперемешку с тошнотой. Зачем спрашиваешь? Зачем ты меня трогаешь?!

— Именно.

— Можно сходить ещё к одному врачу.

— Не надо, Бахтияр. — Я перебиваю грубовато и тут же себя корю. Вихрь из противоречивых чувств такой сильный, что ещё немного и поднимет меня вместе со стулом. Неужели он этого не видит?

Взгляд Бахтияра становится ещё более внимательным. Он ищет что-то новое во вроде бы прекрасно знакомом лице. Я чувствую, как щеки греются, и не выдерживаю:

— Слишком много внимания теме моего здоровья.

— Это серьезная тема.

Невпопад хмыкаю. Он насторожен.

— Эта тема наполненна бессмысленными и ложными ожиданиями. Твоя мать решила, что я могу быть беременной. Всё же полгода женаты. Она ищет знаки там, где их нет и быть не может.

Какая реакция на эти слова меня удовлетворила бы — неизвестно. Насколько поражаю Бахтияра своей прямотой — тоже.

Его наверняка об этом спрашивали. Все думают, что между нами горят страсти, а на самом деле — ярче обиды и страхи.

Прикрыв на секунду глаза, Бахтияр возвращается к тарелке, ничего не ответит и не подозревая, что в эту секунду его жены ведут себя дружнее некуда.

Я выгораживаю перед ним Сабину. Она права в том, что я — то звено, исключение которого вернет всё на свои места.

Если она готова простить Бахтияру вторую жену — пускай. Я — нет.

За ужином главную тему, которая крутится в голове без остановки, я не поднимаю. Люблю Ульвию-ханым всем сердцем, но не хочу, чтобы обращенные к Бахтияру слова были слышны посторонним.

Мы с ним так и не обсуждали наш поцелуй.

Он в очередной раз потушил злость. Сделал выводы, которыми со мной делиться не планирует.

Встав из-за стола, муж между делом бросает:

— Завтра в обед я снова улетаю на две недели. Если есть что-то важное, о чем ты хочешь со мной поговорить, это лучше сделать сегодня или утром.

— Во сколько ты выезжаешь от нас?

— Около восьми.

— Хорошо, я подумаю до утра.

Мы киваем друг другу. На журнальном столике стоят бережно закрытые нарды, но Бахтияр на них даже не смотрит. Я тоже. Провожаю его взглядом, чувствуя, что грудь изнутри разрывает противоречиями.

Я так хочу спокойной жизни, Аллах… Я так хочу для нас для всех, чтобы души не штормило…

Из кухни выглядывает Ульвия-ханым. Она наверняка чувствует мое нестабильное состояние. Ловит взгляд, но свой я очень быстро увожу.

Сделав вдох и резкий выдох, встаю из-за стола и направляюсь вслед за Бахтияром, потому что откладывать до утра смысла тоже нет.

Поднимаюсь по ступенькам, сжимая-разжимая занемевшие пальцы. Его подарок остался в столовой. Там же — время на сомнения.

Дыхание спирает, когда скольжу взглядом по месту, где мы целовались.

Дикая страсть висит между нами запретным плодом на дереве Джанны. В исламе люди не несут ответственность за ошибки предков, но мы знаем о них и не должны повторять.

А как сдержаться, когда к своему плоду пальцы сильнее тянутся?

Я стучусь в его спальню и почти сразу слышу глухое:

— Войди.

Он ждал меня? Неясно. Но встречает не голой спиной со следами другой женщины, а прямым взглядом. Более острым. Менее терпеливым.

Настоящим. Живым.

Наверное, ему тоже важно со мной поговорить. Наверное, ему тоже важно сделать это наедине.

Бахтияр замер посреди комнаты, в которую я стараюсь лишний раз не заходить, держа руки в карманах брюк.

Рубашка слегка расходится на груди. Скулы сильно выражены. Челюсти уже сжаты.

По моему телу бежит дрожь — это смесь решительности и лютого страха совершить ошибку, но я подталкиваю себя в спину, делаю еще один шаг глубже в его спальню и закрываю дверь.

— Мы можем поговорить, Бахтияр?

— Можем.

Он отвечает коротко. Грубовато и рублено.

Злится на меня больше, чем до того, как я оттолкнула.

Уехал, не видел. Должен был остыть, но он и за пять лет ведь не остыл. Я это чувствую.

И это только сильнее подтверждает, что нам пора ставить точки над И.

* * *

Быть смелой намного сложнее, чем пусто дерзить. Я узнала это только с возрастом.

Мой взгляд бежит по комнате в надежде за что-то зацепиться, пока Бахтияр молча ждет.

Он вряд ли понимает, зачем я пришла. И вряд ли к этому готов. Вдохнув глубоко, в глаза выпаливаю:

— Я хочу попросить тебя о разводе.

Слова виснут в воздухе и не дарят облегчения.

После первого короткого шока брови Бахтияра медленно ползут к переносице.

Взгляд наливается свинцом. Поза не меняется, а атмосфера вокруг — с рычащим разгоном. Воздух разжижается и начинает трещать. Искры скачут по моему лицу и рукам, выжигая прозрачный пушок.

— Прости, что? — Бахтияр переспрашивает, хотя отлично всё услышал. Стараясь сохранить самообладание, терпеливо повторяю:

— Я хочу попросить у тебя о разводе.

— С чего вдруг?

Его голос становится еще суше и нетерпеливее. Он уточняет, не дождавшись, пока я договорю. Выскользнувшая из кармана рука с обручальным кольцом на безымянном пальце непроизвольно сжимается и разжимается.

Я слежу за этим движением, ощущая нарастающую, мешающую мыслить трезво и твердо стоять на своем, тугую боль за грудиной. И там же — обиду.

Вытолкнув свой взгляд к его глазам, проговариваю:

— Мы с тобой знаем, что наш брак не стал настоящим.

— Ты хочешь решить эту проблему? — Вроде бы такой простой и ожидаемый вопрос заставляет сильно качнуться внутри. Я на секунду отворачиваюсь, чтобы пялиться в стену. Продышавшись — опять смотрю на него.

Бахтияр шагает ближе. Я отступаю. Он склоняет голову и переходит в нападение. Я не хочу защищаться, но придется.

Силой он не возьмет. Я так… Думаю. Но видеть, как плохо, зло, обидно, унизительно я снова ему делаю — невыносимо.

Только какой у нас выход?

— Нет. Я не хочу решать эту проблему. Я и проблемой это состояние вещей не считаю.

Он замирает и смотрит на меня, шпаря лицо гневом. Мои слова звучат для него плохо. Они и меня убивают, потому что это только отчасти правда, а отчасти — ужасная ложь.

Чего я на самом деле хочу даже Аллаху не хватает смелости признаться. Пытаюсь исправить неисправимые вещи, объясняя:

— Я не хочу купать нас в этой грязи…

Он не кривится, только продолжает перемещаться взглядом от зрачка к зрачку, давая мне высказаться.

— Я благодарна тебе за помощь. Ты достал меня из болота, в котором я оказалась в силу своей юношеской глупости, но я выросла и осознаю, что прыгать из болота в болото я не хочу.

— Брак со мной — это болото?

Осознанно или нет, Бахтияр очень горько искажает мои слова, а я не могу заставить его понимать их правильно. Я в целом не могу никак влиять на его мысли и чувства, только жить с осознанием, что раз за разом делаю ему больно. Плохо. Предаю.

Мы могли бы стать очень счастливыми, а сделали друг друга ужасно несчастными. Людьми, совершающими дурные поступки.

— Двоеженство — это неподъемно для меня, Бахтияр. Я не могу принять…

Его терпение иссякает на моих глазах. Бахтияр поджимает губы и делает ещё один шаг ближе. Глазами предостерегает от порыва снова пятиться. Он хочет лучше видеть мои наглые глаза. Лживый рот. Красивое лицо, ради которого он уже не впервые совершил ужасную глупость.

— Ты знала, что идешь второй.

— Я пожалела о своем решении. — Тонуть во лжи я не хочу, но и правда его тоже не устраивает. Мужские губы кривит саркастичная улыбка. Бахтияр подается лицом ближе так, что я чувствую дыхание кожей.

— Как и о решении сбежать пять лет назад, я так понимаю, ты тоже быстро пожалела. А есть хотя бы одно решение, за которое ты способна нести ответственность, Нармин?

Яд его слов проникает под кожу. Раньше он тушил мою дерзость, служа влюбленным громоотводом. Теперь он хочет бить в ответ. Платить за боль болью. За унижение унижением. Множить отчаянную ненависть, которая выросла на месте растоптанной любви.

Он бьет метко, заставляя кубарем лететь вниз. Больно биться о камни своих поступков и эмоций.

Он хочет ко мне прикоснуться, но я сбиваю его руку, выстреливая злостью в глаза. Мотаю головой, сиплым из-за переизбытка чувств голосом проговаривая:

— Ты ничего не знаешь об ответственности, которую я несу за свои решения.

И это чистая правда, но у него она вызывает улыбку. Я уверена, что мы сейчас летим по камням вместе. Нас вместе трясет. Нам вместе кожу рвет. И души.

Но это не объединяет, а противопоставляет всё сильнее. Ведь мы — источник бед другого. И мы друг друга так и не простили.

— Так расскажи мне о своей ответственности, Нармин. Потому что пока я не вижу в тебе никаких изменений. Никакой взрослости. Ты как была вспыльчивой и нетерпеливой...

Худшее, что мы можем делать — это возвращаться в диалоге и мыслях туда. Но мы слишком долго об этом молчали.

Я тоже подаюсь лицом ближе, давая понять, что совсем не боюсь. Вру ли? Конечно. Но горю изнутри не меньше, чем он горит.

— А ты каким был? Не вспыльчивым? Тебя не предало терпение?!

Я впервые позволяю себе обвинять в случившемся кого-то, кроме себя. А Бахтияр глазами слизывает с моего лица негодование. Тешит ли это его самолюбие? Мне неважно. Пускай.

Вместо того, чтобы ответить, Бахтияр щурится и делает ошеломительно неправильные выводы:

— Подожди, дай угадаю. Неужели на горизонте замаячила новая настоящая любовь и тебе поэтому вдруг понадобился развод?

Ладонь чешется. Мне хочется взмахнуть рукой и дать Бахтияру пощечину за одно только предположение о моей неверности. Возможно, это читается в моих застывших на его лице глазах.

Жестокая искренность, которую мы так долго вежливо сдерживали, начинает бить ключом.

Я ничего не отвечаю, он и не особенно ждет. Хмурится сильнее и продолжает нападать:

— Мне просто интересно, Нармин, чем ты думала, подписывая никах-наме? Ты в первый же день чуть с порога не разделась, а теперь не хочешь купаться в грязи.

Не знаю, откуда во мне берутся силы, но я стараюсь. Аллах, я от души стараюсь говорить с ним иначе. Трезво:

— Ты помог мне, Бахтияр, и я всегда буду за это благодарна, но мне ужасно тесно в этом браке. Ты дашь мне развод — я смогу жить в Баку. Мне не обязательно возвращаться к братьям. Я могу быть самостоятельной… Сабина перестанет ревновать. Тебе не придется делать вид...

Он не хочет слушать до конца. Давит, нависая. Телом и словами:

— И что же ты сможешь, самостоятельная? Или я все-таки прав и ты уже нашла себе новую настоящую любовь, Нармин?

— Прекрати!!! — Я вскрикиваю первой. Жмурюсь и мотаю головой. Он хочет меня размазать. Возможно, я так же размазываю его своими словами о разводе, но ничего путного у нас не выйдет.

Я это понимаю. И он не может не понимать.

Он не против сделать из меня любовницу. Он чуть оттаял. Чуть остыл.

Беря меня второй, он мог искренне верить, что это всего лишь благородство и формальность, но мы не останемся формальными. Рано или поздно мы уже не остановимся.

— Я не чувствую себя в этом браке в безопасности. Ты не можешь гарантировать двум своим женам достаточную защиту.

— Что это значит?

Он переспрашивает, я молчу, пытаясь экстренно взять себя в руки.

— Я могу захотеть семью. Я могу захотеть детей.

Бахтияр меня слышит, но слышит совсем не то, что я пытаюсь сказать. А может быть наоборот лучше. Больше. Больнее. Честнее.

— Можешь захотеть, но не от меня?

Убивает своим упрямством. Взрывает каждым новым провокационным вопросом. Я поклялась вести себя достойно, но снова срываюсь на отчаянный крик:

— У тебя есть законная жена!

И как только я взлетаю на наших качелях туда, где земля и вовсе не видна, он будто бы сильнее упирается в нее ногами, усиливая натиск:

— Ты знала, что идешь второй. Ты готова была быть второй. Что изменилось, отвечай?

Мне хочется выкрикнуть в лицо ужасно обидную чушь. Сказать, что он всё правильно понял и я просто влюбилась в другого. Кого-то лучше. Добрее. Честнее. Но однажды я уже это сделала.

Это был путь в никуда. А мы всё летим и летим, считая кочки.

Моя грудная клетка раздувается из-за горящего за ребрами огня. Он же языками бликует в радужках Бахтияра.

Дрожь выходит наружу. Вместе с ней — мои честно-острые слова:

— Ты взял меня второй, чтобы закрыть вопрос своей гордости. Чтобы потешить задетое самолюбие! Не думай, что я настолько безмозглая, чтобы этого не понимать…

Меня практически слепит вспышка, которая зажигается в его глазах.

Ещё один шаг и расстояния между нами снова нет. Пальцы сжимаются на моих щеках. Он запрокидывает мою голову и на опасном расстоянии, почти трогая губы, травит низким голосом и страшными словами:

— Ни черта это не тешит! Ты думаешь, существует что-то приятнее для гордости, чем знать, что бросившая тебя дура перечеркнула себе жизнь? Что ее безответственный мерзавец использовал и бросил?

— Если ты следил за мной, то зачем ждал пять лет?

— Я ничего уже не ждал. Ни с тобой ни от тебя. Если бы это был вопрос гордости, Нармин, я оставил бы тебя там, где ты сама себя прожевала и выплюнула…

— А ты не причастен? Это всё я? Это я торопила со свадьбой? Это я слушать не хотела мольбы дать хотя бы год?! Это я под юбку полезла к неопытной, не твоей!!!

Он меня то ли слышит, то ли нет — неясно. Только взглядом одновременно казнит и милует. Сдирает кожу и зацеловывает каждую ранку. А потом говорит так невпопад, но вонзая спицы в сердце:

— Если бы я не чувствовал ответственности, тебя бы здесь не было.

— Не своди всё к ответственности! Не строй из себя святого!

— Какого святого, Аллах?! Ты мне внутренности на кулак намотала и держишь, Нармин. — Его тон пронизывает до последней клетки. Слова выстреливают прямо в душу. Она вибрирует, доставляя ужасную боль. Мне не о чем плакать, я злюсь, но в глазах всё равно выступают слезы.

— Я ничего тебе не делала!

Пытаюсь мотать головой, он не дает.

— Мне хватило, понимаешь? Глаз твоих. Улыбок. Присутствия. Запаха, который снится даже. Ты хочешь развестись, а я жизнь свою рушу из-за тебя опять. Всё из-за тебя рушу. Ты хуже яда.

Его пальцы разжимаются, я теряю равновесие и способность полноценно дышать.

Резко развернувшись, Бахтияр в несколько шагов отходит и замирает, стоя ко мне спиной.

Тишина звенит и взрывается нашим ожившим прошлым.

Я хотела просто спокойствия, а он окунул в отчаянье, масштаб которого я даже осознать толком не могу.

Секунды идут, он так и стоит, замерев взглядом на паркете, пока я не прошу:

— Бахтияр, отпусти. Так будет лучше.

Бужу своим словами вулкан. Он оглядывается и рассекает воздух взглядом. В меня летит предостерегающее:

— Выйди, Нармин. Лучше выйди, пока я не решил твой вопрос не так, как тебе хочется. Осмелишься снова пытаться сбежать — я тебе не дам. Найду и верну. И развод не дам. Раньше надо было думать.