Глава 27

Нармин

Если любовь — это то, что описал Бахтияр, то мечтая о ней в девятнадцать, я была ещё глупее, чем все вокруг думали.

В уши врезается резкий взрыв аплодисментов с трибун. Десятки, а может быть сотни голосов подгоняют жеребцов, одному из которых сегодня суждено стать коронованным.

Потом его продадут с аукциона за баснословные деньги и весь Азербайджан будет гудеть об очередной рекордной сумме, которую выручили Теймуровы, а пока каждый скакун рвется вперед, безукоризненно исполняя веления своего наездника.

Гул трибун нарастает до оглушающего — в нём смешиваются крики, хлопки и тяжёлые, ритмичные удары копыт, эхом бьющие мне в грудь.

В воздухе стоит запах пыли, разогретой кожи, сена и адреналина. Это сочетание я помню тоже с юности. Так пахнет в конюшне, спрятанной от чужих глаз с лучшими лошадьми, которых Теймуровы не продают.

Возбужденное ржание на фоне сотен незнакомых голосов будит в памяти день несостоявшейся свадьбы. Я помню, как лошади поднимались на дыбы. И сама я тоже снова на пределе.

Жеребцы вылетают на финиш, заставляя солидных мужчин и женщин в очаровательных элегантных шляпках азартно вскакивать со своих мест.

Я ни на кого не ставила и ни за кого не болею. Безучастно слежу за напряженным финишем.

Когда одна из лошадей рвет натянутую для эффекта красную, по трагичному для меня совпадению, ленту, я закрываю глаза и шумно выдыхаю под громкие овации восторженных трибун.

Теймуровы, в чьей ложе я сижу, тоже довольны.

— Тристан первый пришел. Тристан... Тристан... Тристан...

Все хвалят победившего коня, а я могу только кивать невпопад, скрывая лицо под полами выбранной для меня Марьям-ханым шляпки. Я никогда не бывала на скачках и идти не хотела, но отказать было нельзя. Пока я часть семьи Теймуровых — я обязана вести себя подобающим образом.

Отказавшего мне в разводе Бахтияра в Азербайджане нет те самые две недели. Он прилетает сегодня вечером. Первую ночь, как и положено, наверняка посвятит своей первой жене, потом приедет ко мне, чтобы напомнить: я сама согласилась идти второй.

От осознания замкнутого круга, в котором нахожусь, мне перманентно тошно.

Его любовь всегда немного походила на одержимость. Ему всегда было плевать, что эти чувства делают со мной. Что их для меня слишком много.

Приглашенные на открытие сезона в конном клубе Теймур-Аз сливки общества разделяет друг с другом радость свершившегося действия.

Дальше будет награждение победителя, слово от Аскера Вагиф-оглы, как основателя клуба. После — коктейль, организацией которого кропотливо занималась Марьям-ханым.

В воздухе витает торжественность и чужой энтузиазм, а я волей случая или по велению живущих внутри шайтанов нахожу взглядом человека, который не дает мне покоя, даже об этом не подозревая.

Через один ряд от меня на трибуне сидит мужчина пятидесяти с лишним лет. На нем надет тёмный строгий костюм, аккуратно подстриженная борода с проседью выделяется на фоне преимущественно выбритых мужчин, а ещё в глаза бросается черная тюбетейка.

Он ведет себя спокойно и внимание привлекает только мое. У остальных он вызывает уважение.

Я случайно услышала от Аскера-муаллима, что этот мужчина — кади Игбал.

Кади — это судья, выносящий решения исходя из норм ислама. Человек, способный расторгнуть наш с Бахтияром брак.

Сейчас он общается с отцом моего мужа и ещё несколькими мужчинами. Они улыбаются друг другу и дружески похлопывают по плечам.

Они просто любят лошадей и радуются прекрасной погоде, пока я плету в своей грешной голове очередные интриги.

Слова Бахтияра въелись под кожу и вьются под ней ядовитой вязью почерневших вен. Тревожат душу и лишают сна.

Согласно шариату я имею право обратиться к судье с просьбой о хуле (прим. автора: развод в исламе по инициативе женщины) на том основании, что наш с Бахтияром брак не был завершен в спальне.

Подтвердить свои слова мне будет не сложно. Я осталась девственницей. Даже если Бахтияр захочет врать перед Аллахом — это не поможет.

Единственный вопрос: готова ли я нарушить самое важное, вслух озвученное, Бахтияром условие моего спасения? Готова ли я снова стать неблагодарной? Переступить через него и пойти дальше?

Устроить новый громкий скандал.

Я хорошо услышала его предупреждение: по доброй воле он меня не отпустит, но мы живем не в средние века. Я знаю способ, как можно даже не спрашивать.

Мое тревожное состояние замечают и Ульвия-ханым, и Марьям, но ни с одной из них начистоту я не говорю. С Бахтияром мы тоже не общаемся.

Вокруг разворачивается суета.

Марьям-ханым подходит к Аскеру Вагиф-оглы, чтобы напомнить: ему пора спускаться к сцене и готовиться к награждению.

Он улыбается кади Игбалу, склоняет голову, выражая свое уважение, и прикладывает ладонь к сердцу. Мои ноги врастают в дощатый пол, а душа рвется.

Когда-то давно Аскер-муаллим пообещал, что станет для меня отцом. Поддержкой. Защитой. Он не обязан, но я хочу на сей раз поступить не так, как сделала когда-то, а так, как велят наши совсем не глупые, в отличие от меня, традиции: честно поговорить со старшими. Покаяться. Попросить о помощи и мудром совете.

Сердце трепещет, когда отец Бахтияра разворачивается и направляется вверх по ступенькам. Поймав мой взгляд, ещё улыбается остаточно после завершившегося разговора, но в то же время начинает хмуриться.

Замедляется.

Мне кажется, я улавливаю в его глазах сомнения и это делает мне больно.

За все эти полгода он не сказал мне ни единого плохого слова. Не выразил неуважение. Не отнесся, как к позорящей обузе для знатной фамилии. Но и стать для него настоящей дочерью я, кажется, не смогла.

Не попросила.

Всегда казавшийся мне мудрым, величественным, но при этом теплым до горячего Аскер-муаллим делает шаг в сторону, останавливаясь рядом со мной. Ошарашивает, обращаясь нежно:

— Пойдешь со мной награждать победителя, Нармин-ханым?

Испугавшись, я дергаюсь и мотаю головой, вызывая улыбку, так похожую на улыбку юного Бахтияра.

Хватаю воздух и пытаюсь понять, что правильно будет сказать. Аскер-муаллим ждет, склонив голову, а ничего не дождавшись, сам спрашивает:

— У тебя всё хорошо, дочка?

Я не могу ему врать. Мотаю головой активнее. Он хмурится сильнее. Подошедшая сзади Марьям-ханым касается его локтя и в ухо вкладывает:

— Папа, нас ждут.

Он кивает, но взгляд от меня отводить не спешит.

— Ты хочешь о чем-то поговорить, Нармин? — Не знаю, откуда в нем такая прозорливость, но в моих глазах загорается надежда. Я много раз киваю, заставляя Аскера-муаллима хмуриться всё сильнее и сильнее.

— О чем?

— Можно наедине? — Прошу, еле сдерживая слезы. Чувствую себя гадиной, что сею тревогу в его душе, очерняя такой светлый день, но тянуть я уже не могу.

Он бросая взгляд на Марьям и опять на меня:

— Хорошо. Подожди меня тогда. Если хочешь — спустись в тишину.

Аскер Теймуров пальцем манит одного из своих охранников. Просит того:

— Али, проводи Нармин-ханым в комнату отдыха, чтобы не заблудилась.

— Понял вас, Аскер-муаллим.

Я спускаюсь под трибуны в сопровождении охранника, слыша, что за спиной снова разносятся аплодисменты и противно пищит микрофон, как однажды на свадьбе.

— Комната отдыха за этой дверью, а я подожду вас здесь. Если что-то нужно будет — обращайтесь.

Киваю, обронив: «спасибо вам, Али».

Спешу в указанном направлении, но замираю на вдохе, видя за приоткрытой дверью людей, которые вряд ли будут мне рады.

Сегодня на празднике присутствует и Сабина, и её родители. Из-за этого я чувствую себя ещё хуже. И сейчас — видя её в просвете широкой щели, тоже.

Сабина не просто так отчаянно борется со мной за мужа. На грани между ненавистью и брезгливостью в Бахтияре Теймурове не тлеет, а горит яркая страсть. Она тянется шлейфом из фантомных запахов. Она заставляет привозить мне из поездок сувениры.

В комнате отдыха кроме неё ещё и Лейла-ханым.

Женщины уединились, чтобы поговорить о чем-то важном. Мне стоит дать о себе знать или отступить, но я давно утратила право считать себя достаточно хорошей. Прикрыв глаза, прислушиваюсь, усмиряя дыхание.

— Все без изменений, Сабина? — В голосе Лейлы-ханым такое же нетерпение, как когда-то коснулось меня. Интуиция безошибочно сходу подсказывает, что именно подразумевает вопрос.

Мать Бахтияра стремится решить проблему, которая с каждым днем только усугубляется. Ей кажется, сделать выбор Бахтияра заставит беременность одной из жен. А во мне эта несуществующая гонка вызывает новый приступ тошноты.

Выдержав паузу, Сабина выдыхает и сбивчиво признается голосом, которого от нее я ни разу не слышала. Он ломкий и отчаянный:

— Все только хуже стало. И нет, я не беременна, если вы это хотите знать. Он ко мне не приходит. Откуда взяться беременности, скажите?

— Давно не приходит?

— День за днем отдалялся.

— Тебе кажется...

— Аллах, да что мне кажется? Он просит поговорить. Он настаивает, что мы должны поговорить.

— О чем поговорить?

— Да неужели вы не понимаете?! — Сабина прикрикивает, Лейла-ханым не спешит ее приструнять. — О чем он может хотеть поговорить? Я откладываю. Придумываю предлоги, чтобы оттянуть. Пытаюсь сблизиться, он не дает. Да это и не поможет! У меня будто песок сквозь пальцы уходит, а ничего не меняется. Он смотрит виновато, вот и всё. Он ввязался в это, чтобы дать ей снова себя обмануть!Аллах, она же змея! Она наглая провинциальная продажная девка! Поздно поняла, от чего отказалась. Пожалела. А он…

Я слышу тихий всхлип, за которым следует ещё один и ещё…

Открыв глаза, вижу, что Сабина кусает губы, отвернувшись к окну. Я не привыкла к ней такой, но ее отчаянье всё равно не оправдывает жестоких действий. И Лейла-ханым тоже не рвется ее успокаивать, обнимать…

У каждой из нас своя беда. Своя боль. Свое решение нерешаемой задачи.

Качнув головой, мать Бахтияра безжалостно шепчет:

— Дал же Аллах невесток. Первую взял — три года пустая. И вторая такая же. Детей ему дайте! Хотя бы одна из вас способна дать ему детей?!

Мои шайтаны берут верх над разумом. Я устала служить для всех безмолвной грушей. Шагаю в комнату, привлекая сразу так много внимания...

Сабина расстреливает меня в упор, стирая бессильные и злые слезы. Лейла-ханым вздергивает подбородок, явно не жалея ни об одном сказанном слове, а внутри меня клокочет от отчаянья и несправедливости.

— Подслушивать некрасиво, Нармин-ханым, — старшая Теймурова находит в себе силы обратиться ко мне сдержано. А во мне сил сдерживаться уже нет.

Грубить старшим — непростительно. Это унижает в первую очередь тебя, но я срываюсь:

— А обсуждать меня за спиной — красиво?

Кожа матери Бахтияра медленно бледнеет, в глазах вспыхивает гнев. Она не привыкла к такому и не должна привыкать. Другие ее невестки — более мудрые. Терпеливые. Сдержанные и взвешенные. А я... Провинциальная шлюха без вины.

— Я что-то не так сказала, Нармин-ханым? — Ее голос становится опасно-мягким. Мне нужно сжать губы, а ещё лучше извиниться, но гонор не дает. — Зачем тебя взяли, как ты думаешь? Чтобы ты развлекала чужих детей? Языки свои дурацкие учила? Зачем, Нармин? Твоя ценность в нашей семье — это дать Бахтияру детей.

— Да что вы знаете о своем сыне, о Аллах! — Я вскрикиваю, ещё и рукой при этом взмахивая. Мне кажется, пугаю и Лейлу-ханым и притихшую Сабину, а на фоне слышно, как Аскер-муаллим начинает свою торжественную речь.

Душу на клочья разрывают противоречия, но я снова, как те лошади на скачке, захожу на тот же порочный круг, который не вышло разорвать даже побегом.

— Ну расскажи мне о сыне, Нармин-ханым, если ты знаешь его лучше...

Разум кричит: молчи! Молчи, Нармин! Но я устала. Я от всего этого так устала.

— Чтобы были дети, нужно приходить в спальню к жене, понимаете?

Глаза Лейлы-ханым на секунду распахиваются, становясь двумя большими блюдцами. Она поражена, но быстро берет себя в руки. Кашлянув, разворачивается ко мне всем телом и подходит, останавливаясь в коротком шаге.

Я снова жду всего вплоть до пощечины, но она справляется без рукоприкладства. Скользит взглядом от лица вниз, спрашивая:

— Так может он брезгует?

Может и брезгует.

Боль растекается по коже, укутывая меня теплым одеялом. Выдерживаю прямой взгляд, обретая абсолютно нелогичное спокойствие.

Хрупким и от этого хлиплым голосом выталкиваю:

— Можете не переживать, мама. Ваш сын меня не взял. Наш брак с Бахтияром недействительный.

Развернувшись, выхожу из комнаты, так и не дождавшись Аскера-муаллима и не посвятив в свои тайные муки его.

Так было бы лучше, честнее, но сомневаться поздно.

Я взлетаю по ступенькам обратно на трибуны, нахожу кади-Игбала. По-детски дергаю его за рукав пиджака, прося оглянуться. Когда он делает это, представляюсь и прошу:

— Мне нужна ваша помощь. Я хочу получить у мужа развод.

* * *

На кровати лежит раскрытый чемодан. Я не могу назвать его своим, потому что куплен он на деньги Бахтияра и по настоянию Марьям-ханым. Она искренне верила, что рано или поздно мы решим полететь куда-то на отдых, но этого уже не будет, а одежду во что-то собрать нужно.

Кади-Игбал назначил мне встречу в понедельник. Я не посвятила его в причины своего желания, но ждать встречи в доме мужа уже не хочу.

Куда собираюсь уехать — немыслимый вопрос для прошлой Нармин, а сегодняшняя по щелчку пальцев находит выход.

Я забронировала себе номер в гостинице. Что буду делать дальше — решу. Останусь в Баку или уеду — тоже решу, но потом. Сейчас мне хочется только выбраться из клетки, на жизнь в которой я сама же и подписалась.

Когда обо всем узнает Бахтияр — лучше не думать. Скорее всего, он уже в курсе.

Не удается не думать, как учиненный мной скандал разворачивается даьше. В ушах шайтаны голосом Лейлы-ханым на повышенных тонах спрашивают: "зачем тогда ты ее взял?! Зачем ты снова притащил в нашу семью этот позор?".

Изменит ли моя выходка его планы я не знаю до момента, когда в окнах отражается свет фар въехавшей на территорию дома машины.

По позвоночнику вниз стекает жар. Я не могу сказать, что боюсь, просто взведена до предела. Я даже виноватой себя перед ним не чувствую. Я ни словом не соврала. Я хотела разойтись. Я имею на это право.

Снизу доносится громкий хлопок двери. По лестнице вверх взлетает требовательное:

— Нармин, спустись!

Он не просит, а приказывает. Я же потеряла способность подчиняться. Ускоряюсь, пакуя в чемодан вещи кое-как.

Он ждет с минуту, после чего вверх летят уже пружинящие шаги.

Я слишком поздно начинаю идти наперерез, чтобы смачно хлопнуть дверью у него перед носом. Конечно же, не успеваю.

Он застывает на пороге спальни, в которую ни разу так и не зашел, я — посреди комнаты.

Бахтияр выглядит настолько хладнокровно-спокойным, что я безошибочно определяю: он в бешенстве.

Его взглядом хирургическим скальпелем двигается по раскуроченной комнате, открытым створкам шкафов и замирает на чемодане.

Бахтияр даже хмыкает, а потом в упор стреляет мне в глаза, отравляя своей властью.

Вот так ты и украла ночь у старшей жены, Нармин. Довольна?

Ни разу.

Муж переступает несуществующую запретную линию, входя в спальню по хозяйски. Интересуется обманчиво легкомысленно:

— Куда собралась?

Я взмахиваю головой, рассыпая волосы по спине, как кобыла гриву, и принимаю его вызов:

— Я с тобой развожусь. Ты не захотел меня слушать, я решила вопрос без тебя.

Он снова замирает и смотрит на меня исподлобья. У него сжимаются челюсти и лютыми волнами гуляют желваки. Физически он вполне способен меня убить. Страшно ли? Совсем нет.

Сейчас Бахтияр абсолютно непредсказуем и не такой, как всегда. Возможно, я вижу то же, что сделала с ним когда-то побегом. Прошу:

— Уйди.

Но он отталкивается от паркета и делает шаг за шагом на меня. Заставляет пятиться, пока не упрусь в туалетный столик. Бьюсь о него бедрами. Бахтияр толкает глубже, подсаживая.

Нависает, сжимает мои щеки и растягивает шею, приближая лицо к себе.

Я не помню, чтобы когда-то чувствовала себя настолько физически слабой. На мое:

— Пусти, — и удар по кисти не реагирует. Сжигает меня дотла, ни капли не жалея.

— Тебе мало было скандалов, Нармин? Нужно было больше? Я ставил единственное условие... Единственное, к Шайтану, условие...

— Так и иди к Шайтану со своими условиями!!! Я с тобой развожусь, ты не услышал?

Он молчит, источая такой силы злость, что я в ней просто напросто захлебываюсь. Меня глушит разрастающийся писк в ушах. Дышать сложно из-за его присутствия и переизбытка чувств. Мужские пальцы резко расслабляются, но я расслабиться не могу.

Бахтияр сдергивает меня со столика и, вжав спиной себе в грудь, перехватывает поперек живота, чтобы уже через секунду бросить на кровать.

Я слышу, как брякает пряжка ремня. Инстинктивно пытаюсь отползти, отталкивая на пол свой же чемодан, но сбежать Бахтияр не дает. Сжимает щиколотку и больно дергает назад. Разворачивает уже на кровати и спускает за бедра под себя. Нависает, обездвиживает, насильно раскрывая губами губы, новой порцией яда вливает в них:

— А ты меня услышала, Нармин? Хочешь настоящей — будешь настоящей.