Глава 28

Нармин

Я давлю в его грудь, прекрасно понимая, что это никак не повлияет на нашу с ним неизбежность.

Это случилось бы рано или поздно. Он затянул. Я взорвала.

Ладонь мужа бесцеремонно ползет по бедру, скатывая платье и сжимая кожу до будущих отметин.

Я бью ещё — он поддевает белье и дергает вниз, раздвигая мои губы и заставляя принять поцелуй.

По телу разбегается дрожь, а ещё он будто крадет у меня дыхание. Слишком плотно в мою грудь вжимается его грудная клетка, слишком яростно и часто дышит он.

Не остановится, видит Аллах, но мы одновременно слышим новый хлопок входной двери и скорее взволнованный, чем строгий, крик разбуженной Ульвии-ханым:

— Бахтияр, Аскер-муаллим запретил тебе сегодня приезжать. Ты слышишь? Ты должен уехать!

Слышит, конечно. Оторвавшись, смотрит мне в лицо, а я невпопад так хочу рассмеяться! Я в миллион раз слабее. Мне лучше молчать, но губы кривятся. У него в ответ сильнее каменеют скулы.

Сама знаю, что сейчас совсем не время над ним насмехаться, но язык — мой вечный враг:

— Старшие запретили ко мне приезжать? Как так?

Цокаю языком и мотаю головой. Он цедит ругательство сквозь губы и скатывается.

Я только делаю вид, что контролирую ситуацию, а сама в эту же секунду захлебываюсь страхом и облегчением. Вскакиваю.

Пытаюсь поправить одежду, пока сердце стучит в висках, а руки дрожат. Подойдя к двери, Бахтияр захлопывает ее, проворачивая ключ. Отрезает нас от повторившегося:

— Бахтияр, ты меня слышишь?!

Вновь развернувшись, муж двигается на меня, заставляя цепенеть. Он смотрит прямо, распространяя по комнате жестокую решительность.

Свое он возьмет. Неясно только, зачем я бросаю ему вызов за вызовом:

— Неужели ты больше не слушаешь старших, Бахтияр-бей? Как же так…

— Рот закрой, Нармин-ханым.

Он «просит» грубо. Я трусливо дергаюсь в сторону, но всё, чего добиваюсь — это что он снова ловит.

Меня предает пояс платья. Бахтияр сжимает ленту, разворачивая меня на лету, а потом подчеркнуто медленно наматывает ее на кулак, подтягивая ближе, как когда-то за другую ленту.

Я врастаю ногами в пол, он перехватывает поперек талии, но уже не бросает на кровать, а грубо усаживает обратно на косметический столик.

Мои кулаки вжимаются в его грудь и толкают. Ему настолько плевать, что он даже этого не замечает.

Не дает увернуться от губ. Разводит колени, сжимая бедра и обнажая их парой рывков.

Невпопад лепечу:

— Ты сказал рот закрыть. Так зачем к нему лезешь? Брезгуешь? Так брезгуй до конца!

А он продолжает лезть. И совсем он не брезгует.

Поддевает резинки белья и дергает вниз, стаскивая трусы по ногам.

В нем не меньше яда, чем во мне, когда отвечает:

— Ты так выборочно меня слушаешь, Нармин-ханым. Я много, о чем тебе говорил. Ты хотя бы что-то сделала из того, о чем я тебя просил? Хотя бы раз меня услышала?

Мы бьем друг друга баш-на-баш. Его претензии взбалтывают во мне такой же силы гнев, как расцвел в нем.

Хватаю ртом воздух, пока Бахтияр расстегивает рубашку, дергано достав ее из-под пояса своих брюк.

Распахивает ткань, насильно прижимая мою руку к своей груди. Я впервые ощущаю, как это, по-настоящему касаться мужчины. Его кожа покрыта жесткими волосками. Он твердый и слишком сильный, чтобы его победить. А за ребрами бьется горячее, дурное сердце. В сто раз дурнее моего.

Мужская ладонь по-хозяйски ложится мне на затылок. Бахтияр давит голову ближе, подстраивая направление моего взгляда под свои пожелания, и перестает видеть смысл в любых компромиссах.

— Будь хорошей женой, Нармин. — Его голос звучит хрипло. Пришло его время иронизировать.

А за широкой спиной, мне кажется, сейчас горят мосты, если не целые города.

Никто его не поддержит. Он сам не готов к тому, что делает, но и останавливаться не станет.

— Мужа хорошо прими.

— Проваливай в безд… — Он не собирается слушать, впивается губами в мои губы. И никуда, конечно, не проваливается.

Наша битва, сдобренная передержанной похотью, меняет состав воздуха, перехватывая мое дыхание. Тело бьет дрожь, а вступившие в права губы требуют подчинения, терзая мой рот.

Ладонь Бахтияра съезжает на внутреннюю сторону бедра, чтобы трогать там, где позволено только мужу.

Я дергаюсь, выдавая свою слабость. Пытаюсь свести ноги, но это тоже ничего не дает, а может быть наоборот подзадоривает. Его злость пленит меня вместе с поцелуем и неотвратимыми прикосновениями.

Оторвавшись от губ, он бьется лбом о мой лоб и грубо дергает ткань на груди. Та рвется с треском, пуговицы отскакивают на стол и падают на пол.

Влажное дыхание касается моей ключицы и почти сразу — обнаженной груди. Он сжимает полушарие в ладони и обводит языком сосок так откровенно, что дрожь усиливается и становится постыдно явной.

Я упираюсь в каменные плечи, чтобы не терять равновесие, но сумасшествие происходящего засасывает, мешая ориентироваться, где небо, где земля. Где рай, где ад. Мы боремся или ищем любовь на пожарище ненависти?

Разжав грудь, пальцы Бахтияра снова спускаются по телу и ныряют между моих ног.

Он раскрывает меня и с нажимом, грубо, водит по складкам. Губы обхватывают сосок и тянут, оживляя тело полузнакомыми ощущениями.

Кровь в венах густеет, замедляясь. Стекает в места его прикосновений и ощутимо пульсирует.

Я снова давлю в плечи, но он не реагирует, а пальцы двигаются всё настойчивее.

Вжимаясь в самую чувственную точку, Бахтияр смотрит мне в глаза. С давлением её обводит, источая уверенность в том, что сколько бы я не кричала о ненависти, во мне живет такая же животная слабость, как во всех. И тело мое реагирует на него так же, как было в девятнадцать.

Пальцы скользят всё легче и легче, потому что тело благодарит их влагой ответного желания.

Муж дергает мои бедро так, что ягодицы съезжают на край столика. Фаланга скользит между половых губ и проникает внутрь. Я охаю, дергаюсь.

Бахтияр давит бедро в стол, возвращая на место. Губами тянется к губам:

— Ногами меня обними и расслабься. Я не люблю игры в недотрогу.

Его сухой приказ наносит очередной удар по моей гордости, но я подчиняюсь под свист разъезжающейся ширинки. К пульсирующей плоти вместо пальцев прижимается массивная головка члена.

Я пытаюсь настроиться на боль, но это невозможно.

Бахтияр берет меня резко — одним глубоким проникновением рвет плеву. Я чувствую себя расколовшейся надвое фарфоровой чашкой. От боли белеет в глазах. Горло сжимает спазм, который не дает вырваться вскрику. Еще глубже его заталкивает мужской язык.

Я сквозь боль ощущаю, как плотно обхватываю его внутри. Кажется, одно его движение — умру. Он тоже наверняка чувствует сопротивление, но сжимает мое бедро и снова толкается. Уже сильнее.

Чтобы дышать — уворачиваюсь от настойчивых губ, он отпускает.

Забрасывает мои руки себе на шею и давит в спину, приказывая обнять себя уже не словами. Я подчиняюсь, ища успокоение в том же человеке, который в эту секунду служит мне жестоким палачом.

Внутри толчок за толчком боль усиливает член, а я вжимаюсь носом в мужскую шею, чтобы отвлечься хотя бы на запах. Он густой и сильный. Я хочу его ненавидеть, но даже сейчас — не получается. Сжимаю в пальцах волосы и прикусываю его горячую, пряную кожу.

Это не дает облегчения, потому что следующее проникновение — снова резче, а пальцы жадно сжимают ягодицы, толкая мое тело себе навстречу.

Мой взгляд упирается в напряженную до предела скулу и скользит выше, чтобы следить за пульсирующей венкой на виске. За тем, как там же выступают мелкие бисеринки пота.

Я пытаюсь отвлечься, но внутри меня, разгоняясь, ходит ребристый поршень. Стискиваю зубы — не помогает. Пытаюсь дышать — он сбивает и дыхание тоже.

Уже всё взял, но хочет большего. Возможно, ему не хватает отдачи.

Злость в нем разгоняется вместе с движением бедер. Бахтияр ускоряется и проникает глубже. Согнув мои колени, тянет выше по своим бокам. Я выгибаюсь, потому что так мне ещё хуже. Теряю контроль, за который цеплялась кончиками пальцев.

Не знаю, зачем, но я так хотела пройти это испытание достойно! А в итоге дрожу всем телом, чувствуя, как в уголках глаз собираются бессильные слезы.

Зубы царапают мой подбородок. Ненасытные руки мнут попеременно ягодицы и грудь, а я кусаю губы, чтобы не вскрикнуть.

Он не понял. Он не верил.

А может быть ему было плевать.

Наше с ним дыхание ускоряется и рвется. Мое — от боли. Его — от переизбытка эмоций и нехватки чувств.

Между ног — горячо и скользко. Я молюсь, чтобы он пришел к своему финишу быстрее, но когда перед глазами снова белеет, не выдерживаю: стон срывается с губ сам, на следующем жадном ударе — уже вскрик.

Толкаю его, а он снова сжимает мой затылок и в ухо искренне и надрывно просит:

— Не сейчас. Дай до конца...

Душа хочет растаять, но тело уже просто не способно. Он ломает темп движений, я снова вскрикиваю, позволяя слезам брызнуть из глаз.

Только это заставляет Бахтияра замереть. Я испытываю настолько долгожданное облегчение, что не могу сдержать серию новых всхлипов, которые заполняют собой нависшую над столиком тишину.

Бахтияр резко выходит из моего тела и смотрит вниз.

Я жмурюсь, кусая губы. Потому что. Просто. Очень. Больно.

Севиль была права: такое можно только терпеть.

Член уже не внутри, но фантомные толчки все еще расходятся по телу эхом. Всё пульсирует и горит вверх до пупка.

Я хочу свести ноги, но мужские пальцы придерживают, а потом трогают. Взгляд Бахтияра выстреливает мне в глаза и спускается.

Даже я вижу на его пальцах свою кровь. Смахиваю слезы, а в его взгляде расцветает замешательство.

Тешит ли это самолюбие? Нет.

Я хотела оказаться сильнее, а не жалкой слабачкой. Хриплю:

— Заканчивай и уходи.

Во мне говорит дурацкая гордыня, а Бахтияр смотрит в глаза с абсолютным неверием, делая, возможно, еще больнее, чем физически.

Его взгляд снова скатывается вниз, он кривится и хмурится с каждой секундой всё сильнее.

Вернувшись к глазам, сипло просит:

— Нармин, говори...

А что?

— Он тебя взял или нет?

Рука взлетает в воздух и со звоном врезается в мужскую щеку.

За такое муж вправе меня наказать, но Бахтияр на секунду закрывает глаза, по инерции дергая головой в сторону, а потом снова смотрит.

Мне кажется, пощечину он даже не почувствовал. А я теперь не могу чувствовать его растерянный взгляд. Он меня уничтожает.

Бахтияр давит:

— Ты должна была сказать.

В ответ я зло бросаю:

— Что сказать? Это ты второй женой шлюху брал, я выходила замуж с честью!

И снова тишина звенит громче слов. Он не находит ответа, а может быть и вовсе его ищет, но зачем-то блуждает по моему лицу.

Зажмурившись, снимает руки с моих бедер. Пятится.

Выдыхает и, развернувшись, отходит к двери.

Я молю Аллаха, чтобы вышел. Вонзаюсь взглядом в спину, а зрение снова туманят слезы. Смахиваю их, но Бахтияр не щелкает замком, а упирается руками в стену, опустив голову. Смотрит вниз, трясет ею, будто по затылку огрели, и дышит... Дышит... Дышит.

Возможно, и у него за ребрами горит. И его раздирает.

Оттолкнувшись, возвращается. Сжимает мои щеки, но иначе. Слишком бережно. Заключает в ладонях и смотрит в глаза, уничтожая мою ненависть к нему раскаяньем вперемешку с отчаяньем:

— Зачем ты сбежала тогда? Я пять лет жить не могу. Зачем ты сбежала, Нармин? Говори со мной, пожалуйста...

Горло снова сжимается. Такой простой вроде бы вопрос становится последней каплей, за которой меня ждет настоящая истерика.

Я не хочу переживать её с ним.

Я с ним в эту секунду больше никогда и ничего не хочу.

— Я не могу с тобой говорить. Уйди.