Глава 29

Нармин

На следующее утро после случившегося в дом впервые приезжает отец Бахтияра.

Я предупреждена о визите: Аскер-муаллим позвонил мне за час. Кортеж из трех машин я встречаю, стоя у большого окна гостиной, не испытывая ни страха, ни отчаянья.

Бахтияр не остался в доме ночью. Я смыла с кожи следы девственности, с иронией про себя отметив, что даже неверующим родственникам предъявить было бы нечего.

Нет у нас с Бахтияром ни красной ленты, ни белой простыни. Уже и не будет.

После иронии к глазам подступили настоящие слезы, но они утихли ещё под бьющими с потолка потоками горячей воды, а заснула я глубоко и проспала долго.

Что будет дальше — пока неясно, но я больше не пытаюсь себя торопить. Собрав вещи с пола, развесила обратно в шкафы и спрятала чемодан.

На сообщение, которое висит в диалоге с Бахтияром с раннего утра: "я могу приехать, Нармин?" пока что ничего не ответила.

Медленно развернувшись, иду встречать отца мужа к входной двери.

— Салам, Аскер-муаллим, — мой взгляд касается взрослых мудрых глаз и задерживается на подбородке. В ответ получаю уставшее:

— Салам алейкум, Нармин-ханым. Чаем угостишь, дочка?

Угощу, конечно.

Приглашаю гостя в дом.

Его присутствие усиливает чувство вины, но в то же время будто оживляет.

Аскер-муаллим со спокойным интересом блуждает взглядом по созданному фантазией сына интерьеру.

— Вы впервые в этом доме? — Спрашиваю невпопад.

— Да, впервые.

Мне хочется, чтобы отцу Бахтияра здесь понравилось. Бахтияр заслуживает его похвалы и, мне кажется, сколько бы лет ему ни было — нуждается в отцовском одобрении.

А потом думаю… Я же его ненавижу, почему же вдруг заслуживает? Или всё же не так-то сильно ненавижу?

— Сядешь со мной, Нармин-ханым?

Свекор просит, хлопая ладонью по обивке дивана рядом со своим бедром. Отказать ему я не могу, поэтому приходится подчиниться, превозмогая неловкость.

Наливаю чай, но Аскер-муаллим за ним не тянется. Пар поднимается над армудами, пока внимательные взрослые глаза изучают мой профиль.

— Не успели мы с тобой поговорить...

Он не корит, но чувство вины во мне усиливается. Размеренное дыхание учащается, а кожа сильнее розовеет.

— Что-то я никак за тобой не успеваю, Нармин…

В его слова вложен более глубокий смысл, чем я способна сейчас осознать. От Аскера-муаллима так сильно веет для меня отцом, что не могу справиться с тоской.

Мешая испуг с непониманием, мельком смотрю на папу Бахтияра, чтобы убедиться: он правда не злится. В отличие от всех вокруг, он на меня почему-то не злится.

Смотрит задумчиво. Улыбается с нотой грусти.

Раскрыв ладонь, приглашает. Я вкладываю свою, до последнего опасаясь. Чувствую себя щенком, привыкшим к тычкам больше, чем к ласке. Но Аскер-муаллим почти сразу накрывает мою кисть второй ладонью и поглаживает.

Это дарит такое странное чувство уюто... До слез — доверия и защиты.

Глаза начинает пощипывать, я стараюсь прогнать влагу, но и взгляд отвести от слегка выцвевших с возрастом глаз уже не могу.

— Бахтияр вчера всё же приехал?

Киваю.

— Непослушный... — Аскер-муаллим качает головой, хмурясь будто бы от боли. — Ты его прогнала?

Киваю ещё раз.

Вместо того, чтобы оскорбиться за сына, чью гордость я задела, отец Бахтияра наоборот меня поддерживает таким неожиданным:

— Правильно.

Но я не уверена, что с ним согласна. Правильного этой ночью мы ничего не сделали.

Случившееся уже не отмотаешь. Не изменишь. Не сотрешь. Но и страдать я не хочу. Пять лет страдала, разве мало?

Мотнув головой, прошу:

— Простите, что я опять всё порчу.

Аскер-муаллим мне мягко улыбается. Кажется, не хочет принимать мое покаяние. Кашлянув, спрашивает:

— Ты хочешь получить развод, Нармин-ханым? В понедельник назначена встреча с кади-Игбалом. Если ты скажешь, на время разбирательства я огражу тебя от Бахтияра. Выставлю охрану. Хочешь?

Неловкость и стыд достигают пика. Я отворачиваюсь и долго пялюсь на накрытый журнальный столик, пока не принимаю тот факт, что отвечать придется, хочу я того или нет.

Для меня безоговорочно понятно, что Бахтияра не остановит ни охрана, ни запреты отца. Как не остановили вчера. Мотивы Аскера-муаллима благородны. Но рушить ещё и их отношения не хочу.

Да и в защите я ведь сейчас не нуждаюсь. Это я могу ему разрешить, а могу запретить. Я никогда не чувствовала себя с ним настолько равной.

Расправив грудную клетку глубоким вдохом, смотрю на старшего Теймурова, насколько это возможно, бесстрашно:

— Вопрос развода придется отложить, Аскер-муаллим. — Произношу в глаза. В них проблеском мелькает понимание, но я должна убедиться, что мы друг друга слышим правильно. — На несколько месяцев. Обстоятельства изменились. Бахтияр будет против. И после развода нужна будет идда.

Идда — установленный в исламе период ожидания для женщины после развода. Период предназначен для прояснения возможной беременности и как время для переосмысления и окончательного решения.

Восприняв мой ответ стойко, Аскер Вагиф оглы Теймуров всё же смыкает ненадолго веки. Открыв глаза, спрашивает:

— Он применил силу?

На что я быстро мотаю головой.

Не хочу спекулировать и бросать в чужие души камнями. Не хочу делать Бахтияра плохим в глазах людей, чье уважение для него важно.

Все сложнее, чем может показаться со стороны. Только мы вдвоем знаем, что в реальности между нами происходит. И то не до конца.

— Нет.

Сглотнув, Аскер-муаллим ненадолго замолкает. Верит ли — не знаю. Должен верить. Нам запрещено врать Аллахом.

Ожив, гладит мою руку и просит:

— Прости, дочка. Я хотел бы, чтобы у вас всё было иначе.

И я хотела бы. И Бахтияр.

Но, провожая Аскера-муаллима, не прошу оградить меня и дом от мужа.

А ещё спокойно и с пониманием воспринимаю просьбу старшего Теймурова какое-то время не посещать мероприятий. Не светить лицом слишком ярко.

Он заботится не о Лейле-ханым, Сабине или мне, а о каждой из нас. Кто же виноват, что Теймуровым достались такие сложные, непокорные, властные ханым их сердец и домов?

После приезда свекра мои дни погружаются в тишину и плавность. На душе, как ни странно, больше нет тревоги. Я не боюсь ни приезда Бахтияра, ни других визитов.

Мой телефон не разрывается.

Тело ноет, как после первых занятий по конному спорту, но постепенно дискомфорт сходит на нет.

Ульвия-ханым меня жалеет. Возможно, чувствует свою вину, но я не хочу её мучить. Мы вдвоем занимаемся садом и неважно, буду я здесь жить или нет, когда он наконец-то зацветет.

Я понимаю, что для беременности необходим не просто половой акт, а его завершение, поэтому «опасения» на этот счет, о которых я намекнула Аскеру-муаллиму, преувеличены, но желание рваться прочь в эту же секунду во мне погасло.

Сквозь свои слезы я увидела в его глазах что-то, что тушит пожары с шипением. И в себе я тоже чувствую что-то, что не дает закончить так громко заявленный развод.

Но и острого желания остаться во мне тоже нет.

Я очень долго бежала босыми ногами по раскаленным углям, а на этом прыжке повисла в воздухе и хочу немного выдохнуть.

На третий день в дом начинают привозить подарки и гостинцы. Корзины с тропическими и нашими, местными, фруктами.

Цветочные букеты.

Необычной красоты пирожные, эклеры, круассаны.

Коробки с шелковыми платками и духами. Брендированные пакеты, в которых коробки с обувью, сумки, очки.

Книги на английском, азербайджанском и арабском в невероятных оформлениях.

Ильгай-бей выходит навстречу курьеру каждое утро. Бывает, и вечером тоже.

Хочу того или нет, но привыкаю ждать чего-то нового. Необычного. Интересного. От чего получаю вспышки азарта, а потом в игре с самой собой могу гордо отказаться, потому что так просто мое прощение не заслужить.

Бахтияр с годами не меняется. Его подходы и способы искупить вину всё те же. Дарить ему легче, чем слышать. Когда речь идет о чувствах, в нем совершенно нет терпения.

Хотя и обвинять его мне тоже с каждым днем всё сложнее.

Той ночью я не могла бы с ним поговорить, но это не значит, что вообще не нуждаюсь в разговоре.

Первые его «жесты» я игнорирую. Сообщение с вопросом так и висит без ответа.

Мне вроде бы искренне плевать, куда Ульвия-ханым поставит очередную цветочную корзину и что сделает с сочными фруктами, но на исходе недели мой взгляд прикипает к клубнике в разноцветном шоколаде.

Глянцевые ягоды наполовину укутаны в тонкую сладкую оболочку. На свету они мягко поблёскивают, местами шоколад даёт тонкие трещинки, и сквозь них проступает влажная краснота. Клубника так манит со стола, а я всё хожу мимо и хожу…

В ушах — наушники и никому, кроме меня, не нужный арабский. Вокруг ни души, а на моей — затишье. И пальцы сами тянутся к сладостям.

Клубника оказывается сладкой и ароматной, будто сезонная. Шоколад тает на языке. Перламутровые шарики хрустят и взрываются.

Я съедаю разом четыре штуки. Хожу туда-обратно, беря ещё одну... И ещё...

Облизываюсь на оставшиеся, но торможу себя, уходя читать книгу на шезлонге.

На следующий день клубники в шоколаде в доме становится столько, что накормить можно весь коттеджный комплекс.

Я выдерживаю паузу длиной ещё в три дня.

Не мучаю его, просто мне нужно собраться с мыслями. И только убедившись, что готова, пишу: "Приезжай завтра на ужин".

* * *

Впервые Бахтияр возвращается в дом через десять дней.

Что происходило за это время в его жизни — я не знаю, а моя замерла заевшими стрелками старых часов и тронулась, только когда я увидела в панорамном окне гостиной яркую вспышку фар его Роллс-Ройса.