Глава 39

Нармин

Первый тест на беременность в своей жизни я делаю, когда Бахтияр уезжает на несколько дней в очередную свою командировку.

Для этого нет предпосылок: ни задержки, ни каких-то особенных чувств. Просто мы увлеченно стараемся уже почти два месяца и мне кажется, можно попробовать.

Вроде бы волноваться мне не о чем, но ожидая проявления одной или двух полосок в уборной, я нервничаю по-настоящему и очень даже сильно.

И расстраиваться мне тоже нечего. Как Бахтияр сказал: мы вроде бы не спешим. Но… Полоска на тесте проявилась одна. И да. Я расстроилась.

Сама знаю, что нельзя воспринимать ребенка — как задачу. Это Аллаху решать, когда он у нас появится. Но Нармин всегда была азартной.

Я чувствую в себе всё больше от той Нармин, которая пять лет спала.

Я выбросила тест, никому не сказав, что делала его, и для себя решила, что повторять эксперимент без веских на то причин не буду.

Теперь же, сидя на кровати, слежу за тем, как вернувшийся домой Бахтияр перемещается по спальне, разговаривая по мобильному телефону.

Наблюдение за ним вызывают во мне странные мысли и чувства. Он мне уже вроде бы родной. Я знаю о нем много. Мы физически близки настолько, насколько только могут быть близки мужчина и женщина.

А с другой стороны, вот сейчас в голове вспыхивает мысль, что он же — посторонний для меня человек. Если суммарно посчитать, сколько мы за всю жизнь друг с другом наговорили, даже суток не наберется. Я больше чувствую его, чем знаю.

И по плечам разбегаются мурашки, когда я отдаюсь чувствам, а не мыслям.

Мне нравится его фигура. Походка. Голос. Запах. В манере двигаться есть что-то исконно-мужское, что заставляет трепеть женское во мне. Ещё он умный. Добрый. Честный. Щедрый.

Из каждой поездки Бахтияр привозит мне что-то бесценное.

Это не обязательно дорогие ювелирные украшения, которых теперь-то у меня целая шкатулка. Это могут быть совсем неожиданные символические вещи, купленные в порыве.

Причем он дарит их без объяснений, а символизм я разгадываю, как мучительно-сладкий ребус.

Из Марокко он привез мне тяжелую керамическую пиалу цвета темной бирюзы. Из Дохи — тонкий шелковый платок с традиционным узором. Из Голландии — секатор для роз в кожаном чехле. Из Германии деревянную музыкальную шкатулку ручной работы. Из Японии — маленький садовый колокольчик фурин.

Сколько продлится его телефонный разговор — неизвестно. Но как хорошая жена я жду, когда мой муж покончит с делами.

Вообще Баку — бешеный город. На часах почти десять вечера, спать давно пора, а они звонят ему. Хотят чего-то…

Я и злюсь на них, и в то же время радуюсь, что дают мне возможность понаблюдать.

Я бы и в офис с ним поехала, видит Аллах. Села бы тихо в уголке кабинета, день бы провела, как рыбка в аквариуме. Мне просто интересно.

И в командировку я тоже с ним хотела бы, но Бахтияр говорит, что у него там чаще всего бешеные графики. Нет времени на туризм. Но он как-то невзначай пообещал, что выделит неделю-две весной и я могу придумать, куда хотела бы поехать.

Бахтияр вполне может забыть об этом обещании. Это в целом могло быть и не обещание, а брошенная в пространство не сформировавшаяся до конца мысль. Но я зачем-то за нее ухватилась.

И думаю: а куда Нармин-ханым хотела бы поехать?

Да везде! Мне интересен весь наш мир. И восток, и запад. Юг. Север. Я совсем ничего не видела вживую, а мне так хочется увидеть всё!

Бахтияр обрывает разговор прощанием и, отняв мобильный от уха, несколько секунд стоит посреди спальни, смотря в экран. Вроде бы ничего эдакого не происходит, но у меня уже нагревается кровь и ускоряется сердце.

Ещё секунда — и его внимание станет моим.

Так и происходит.

Я задерживаю дыхание на вдохе, а Бахтияр отбрасывает мобильный на кресло и поворачивается ко мне.

Дальше будут поцелуи. Касания. Проникновения. Мы будем самыми близкими в этом мире людьми, а потом заснем. Проснемся. Бахтияр уедет.

Но он почему-то не спешит. Слегка сощурившись, смотрит мне в лицо. Спрашивает совсем неожиданно:

— Может фильм посмотрим?

Я настолько теряюсь, что даже нижняя челюсть немного отвисает. И глаза, наверное, снова становятся большими, как пятаки.

Это веселит Бахтияра. Сквозь карие радужки пробиваются озорные всполохи. И губы подрагивают. Я свои поджимаю, но буквально на миг. Потому что здесь нет из-за чего обижаться.

Не дождавшись ответа, мой муж крутит головой и спрашивает:

— Ты хотя бы раз свой телевизор включала, Нармин-ханым?

Отмерев, отвечаю:

— Нет.

— А пульт где? Знаешь?

Понятия не имею.

Бахтияр сам подходит к одному из комодов, чтобы, открыв несколько ящичков, найти в нем невостребованный женой пульт.

Встав у изножья кровати, включает телевизор, который я правда все эти месяцы воспринимала, как ненужный мне черный огромный квадрат.

Дома, на самом деле, телевизор был чуть ли не единственным всегда доступным для нас развлечением. Ну и чай.

У Велиевых телевизор выключался только ночью и уже попав к Бахтияру я осознала, что этот фоновый шум никогда мне не нравился.

Все эти месяцы я вроде бы скучала по суете, но и отдыхала от нее.

А сейчас черный экран расцветает яркой картинкой и я снова еле держусь, чтобы не охнуть.

Бахтияр пролистывает один за другим обложки фильмов, часть названий которых я знаю, часть — даже не слышала. Оглянувшись, произносит:

— Даже обидно как-то, Нармин-ханым. — Покачивая головой.

— Что?

— Этот телевизор стоит дороже моей первой машины. Японская матрица. Картинка реальнее, чем жизнь. Звук — как в хорошем кинозале. Его тебе индивидуально собирали. Я себе такой не купил, а тебе — пожалуйста. Знал бы, что не включаешь — забрал бы.

Он смотрит на меня, замерев пальцем на кнопке пульта. Ждет реакции. Провоцирует.

Я все это прекрасно понимаю. Когда мы с ним не враждуем — мне очень легко его понимать.

И первым делом, конечно, хочется боднуть его своими маленькими рожками. А потом приходит понимание — он этого и добивается. А я расту. Тихо фыркаю и взмахиваю рукой, как, бывало, мама взмахивала в споре с отцом.

— Я тебе не отдам. Мой телевизор? Значит, мой. Хочу — смотрю. Хочу — пыль сгоняю. Тебе какое дело, а?

Бахтияру цокает языком, но возмущением меня не обмануть. Ему нравится мой ответ. Мне — его реакция. Яркая белозубая улыбка расплывается, контрастируя со смуглой кожей, и вызывает во мне трепет.

— Я смотрю, мужа рядом неделю не было и смелости прибавилось? — Он журит игриво. А я вполне серьезно снова фыркаю. Телевизор не отдам.

Но он и не настаивает.

Подмигнув, Бахтияр пускает стрелу в замершее сердце, даже сам того не зная. Отвернувшись, продолжает искать для нас фильм, пока я стараюсь справиться с выступившим румянцем, уткнувшись взглядом в покрывало.

Мне плевать, какой фильм он хочет посмотреть. Мне вообще в новинку, что в этой спальне может быть что-то такое…

Бахтияр предлагает ленту с красочной обложкой. Я тут же соглашаюсь.

Он тушит свет. Я раскладываю подушки так, чтобы сидеть было удобно.

Как мы будем это делать — тоже поначалу непонятно.

Тот контроль, за который я так яро держусь в сексе, оказывается, и здесь тоже включается. Мое тело напряжено до последней мышцы.

Забравшись на кровать, Бахтияр запускает кино. Звук и правда обволакивающий. Я поначалу даже пугаюсь, потому что картинка засасывает. Голоса и музыка бьются о стены и создает ощущение, что я внутри ленты, а не снаружи.

Только сижу, как прибитая, сложив ладони на коленях. И дышу по команде. И сглатываю тоже.

Выждав минуту, а может быть две, Бахтияр поворачивает голову и хлопает по покрывалу ближе.

Мол, двигайся.

А я что? Я послушная жена.

Двигаюсь ближе и позволяю себя обнять. Ощущаю себя при этом очень странно в атласной ночнушке, которая готовилась совсем для другого.

Но сидеть два часа на нервном пределе — это совсем глупо. Даже я понимаю. Тем более, что поводов для нервов-то и нет.

Я стараюсь расслабиться и вникнуть в фильм. Он легкий и быстрый. Чуть-чуть абсурдный. Чуть-чуть наивный, примерно, как я.

Местами, очень даже смешной. Настолько, что я сначала просто хмыкаю, а потом уже заливаюсь смехом.

Бахтияр не прямо-уж смеется, но улыбается, продолжая сверкать в темноте своими темными, но манкими радужками и белоснежными зубами.

У нас дома часто комментировали телевизор, а я сегодня впервые понимаю, что и самой хочется. Пару раз даже позволяю себе это, и у нас с мужем завязывается пусть короткий, но для меня очень милый диалог. Как бы и ни о чем. А как бы и тепло внутри…

А ещё его пальцы поглаживают — то голое плечо, то талию сквозь атлас.

И позу мы как-то незаметно меняем.

Я упираюсь в широкую мужскую грудь лопатками, затылком — в подбородок. А пальцы, которым очень пошло бы играть на каком-то музыкальном инструменте, щекоткой пробегаются то по руке, то уже по бедру.

И фильм, как назло, из ненавязчивой комедии все сильнее обретает… М-м-м… Чувственный контекст?

Сложнее всего мне пережить момент, когда герои, начав целоваться, не останавливаются. И дело не в том, что сцена снята как-то больно откровенно, а в том, что заостряется понимание, что между лопатками сейчас бьется сердце мужчины, чья близость поднимает волоски на моем теле. Делает кожу ужасно чувствительной. Заставляет слюну собираться по рту. И нет, я совсем не голодна.

На меня одна за другой находят тихие волны возбуждения, которые уже не спадают до конца фильма.

Только и Бахтияр конца фильма тоже не ждет.

Я ещё смотрю на экран, а он уже — на мою шею. Я чувствую сначала взгляд, потом и касания.

Он убирает в стороны волосы, а я живьем горю от желания. Ведет кончиком носа по шее, я подрагиваю. Прижимается губами к ямке.

Пальцы соскальзывают с моего колена вниз по бедру. Съезжают на внутреннюю сторону и гладят. Бахтияр тихо просит:

— Хочу тебя потрогать. Можно?

Ум диктует: вообще-то нельзя, но я поступаю, как лишенная ума, кивая с легкой заминкой.

Пальцы мужа спускаются между моих ног. Я перестаю их сжимать.

В лицо светит экран, но яркая картинка меркнет. Я откидываюсь на его плечо и закрываю глаза, сантиметр за сантиметром раскрывая бедра шире.

Он отводит белье в сторону и начинает ласкать. Он часто так делает, но когда его тело — на мне. А сейчас — иначе. Острее. К моему стыду примешивается перегретое желание.

Его губы уже ощутимее целуют за ухом и скулу. Палец с нажимом кружит по пульсирующему клитору, а два других — проникают внутрь, заставляя меня кусать губу.

Бахтияр спрашивает:

— Тебе приятно?

И я не могу врать. Мне кажется, ещё чуть-чуть и завалюсь в бред. Мне хочется одного — щелкнуть по пульту и получить свое.

Но вслух признаться не могу. Зато киваю и легонько толкаюсь бедрами навстречу пальцам.

— Мне тоже приятно. Ты очень чувственная, знаешь? — Слова пробегаются током по коже. Движения пальцев внутри — медленные. Влажные, но слишком осторожные. Мое желание уже расплескивается жидким пламенем по животу и бедрам. Его — упирается мне в поясницу. — Вкусно пахнешь. Красиво двигаешься… Мне очень нравится видеть, как член в тебя входит, а ты не разрешаешь, почему?

Я слишком поздно, да и вряд ли до конца, понимаю, что он пытается сделать. По телу расходится сильная дрожь, бедра напрашиваются на то, чтобы он сделал это со мной быстрее. Я теряю контроль, а он его уверенно держит. Пытаюсь схватиться за кончик ускользающей ленты разума, но не могу.

Пальцы Бахтияра начинают действовать грубее. Мое тело ему за это дико благодарно.

— Я тебя хочу, Нармин. Очень сильно и по-разному.

Что ответить — не понимаю. Даже голова будто бы кружится.

А Бахтияр не ждет.

Щелкнув на паузу, погружает комнату в тишину. Лишает меня опоры своей груди, но я падаю не поэтому, а потому что он становится на колени и дергает за бедра вниз.

Раздевает меня в считанные секунды. С себя сдергивает футболку и кладет мои ладони себе на грудь. Я не помню, чтобы испытывала такой силы жадность и потребность его касаться, как в эту секунду. Я даже не глажу, а с нажимом давлю, впиваясь ногтями в мышцы. Прошу глазами лечь сверху и дать губам губы.

Нависнув, Бахтияр и правда дает мне тягучий, глубокий поцелуй, нарочито-откровенно размазывая мою смазку по бедрам и выпущенному на свободу члену. Головка раз за разом жмет на клитор, делая мне очень-очень-очень приятно. Я теряю рассудок настолько, что перестаю видеть всё — и свет. И мир. Только его.

Спускающиеся поцелуи по моей шее. И вздымающейся налитой груди.

Замершие на животе губы.

Шайтан меня дергает посмотреть вниз и я как с ума схожу от вида темнеющей ниже пупка макушки.

Разведенные в сторону ноги мелко подрагиваются. Я даже не сразу осознаю, что вытянула носочки и напрягла икры до предела. Я напоминаю себе же сжатую пружину. Я хочу выстрелить.

Я очень хочу…

А потом понимаю, что он пытается сделать, и пугаюсь до ярких пятен на шее.

Бахтияр сжимает руки на моей талии и сильно выгибает. Дыхание спускается на лобок и двигается ещё ниже.

Я пугаюсь, трезвею, пытаюсь дернуться, но он готов. Не позволяет.

Мое сердце стучит в бешеном ритме, а его губы целуют меня там.

Мой голос вдруг оказывается бессильно сорванным, поэтому я шепотом прошу:

— Бахтияр, пожалуйста, не надо…

Но вместо пощады, получаю взгляд, который не дает усомниться — я угодила в очередную его ловушку. И безгрешной из нее не выйду.

— Расслабься, хорошо?

Он просит, я мотаю головой, потому что нет! Но проходит секунда — и уже падаю на подушку, с каким-то отчаянным стоном принимая его отказ, а не свой.

Мужские руки забрасывают мои стопы на широкие плечи и гладят. Поднимаюсь по икрам до колен и подталкивают их в стороны, заставляют раскрыться полноценно.

Смесь стыда и удовольствия, которое я получаю от напористых движений напряженного кончика языка по складкам и выше, меняют меня безвозвратно. Наверное, после такого я никогда и никому в глаза смотреть не смогу. Ему не смогу. Ульвии-ханым не смогу. Родителям. И детям.

Но и остановить этот поток удовольствия, который сейчас проходит сквозь мое тело, я тоже не могу.

Руки Бахтияра жадно сжимают мои бедра. Язык доставляет запретное, но такое сладкое удовольствие. Мои пальцы сами тянутся к его волосам. Я вроде бы хочу просто потрогать, а получается, что дергаю. Возможно, царапаю.

Но он не злится, а делает ещё лучше. Кружит. Ведет зигзагом. Раз за разом бьет по центру моего наслаждения.

Сняв ладонь с ягодицы, проникает сразу двумя пальцами внутрь, заставляя сначала охнуть, а потом постанывать, насаживаясь на них сильнее.

Грудь колышется и ноет. Губы горят. Ощущения внизу живота становятся центром этой вселенной. Я хочу взорваться облегчением и не хочу, чтобы это когда-то вообще закончилось.

Мое тело начинает метаться. Трезвость испаряется, как ненужный, а скорее мешающий, фактор.

Стоны разносятся по комнате не хуже, чем дорогая стереосистема разносила голоса актеров.

Между мной и Бахтияром настолько влажно, что я уверена — мы пачкаем покрывало. Но и на это мне тоже плевать.

Когда с моих губ начинают срываться уже не стоны, а просьбы, а таз перестает мне подчиняться, Бахтияр отрывается. Пальцы выскальзывают. Я всё ещё дрожу, не в силах осознать степень неудовлетворенного разочарования.

Но горячее тело почти тут же накрывает меня сверху. Влажные, чуть скользкие, губы и подбородок прижимаются к моим. Язык в моей смазке скользит в мой рот вместе со свежим и немного прохладным вкусом.

А между пульсирующих половых губ толкается разбухший, напряженный член.

Разорвав поцелуй, Бахтияр смотрит мне в лицо, не давая ни малейшего шанса отвернуться.

Он сделал со мной что-то постыдно-невероятное и хочет испить эффект до конца.

Член внутри двигается быстро, сильно растягивая. Может быть мне даже больно, но я этого не понимаю. Сама же подгоняю его, чтобы усулить ощущения, которые не требуют усиления. Царапаю спину и ягодицы. Задевающее клитор непрекращающееся трение доводит до исступления и я не успеваю предупредить, что взрываюсь.

Впервые с криком. Прогнувшись дугой и будто бы летя вместе с кроватью прямо в бездну.

Непослушные руки толкают мужа в грудь. Вслед за неподконтрольной мне жадностью тело хочет сжаться, закрыться, пережить слишком сильное удовольствие, к которому мое оно, кажется, было не готово, хотя бы не так открыто.

Но Бахтияр не дает.

Вот теперь он берет свое — с жадным поцелуем. Грубыми толчками, которые преодолевают сопротивление моего сокращающегося лона. С утробным рыком и заброшенными за голову мятежными руками, которые он сжимает до боли, делая мою позу абсолютно подчиненной.

И меня подчиненной. Обезоруженной. Своей. Скованной и при этом счастливой.

Широко открыв глаза и чуть-чуть рот, потому что душе внутри тесно, я выдыхаю счастье, пока сокращающиеся стенки принимают выплеск спермы.