Глава 40

Нармин

У нас большая территория, на которой всегда есть, чем себя занять. Поэтому Ульвия-ханым обычно просыпается не позже шести. Но сегодня на кухне её ждет сюрприз.

Я встала раньше. И завтрак готовлю тоже я.

Слышу, как с гулом в сторону отъезжают ведущие на террасу раздвижные стеклянные двери, чувствую взгляд спиной, но быстро оглянуться и поздороваться не могу.

Вроде бы приход Ульвии-ханым так ожидаем, но только недавно остывшие после безумной ночи щеки снова заливаются горячим румянцем.

— Гызым, ты почему так рано встала?!

Резко выдохнув, бросаю взгляд через плечо.

Ульвия-ханым качает головой, делая шаг в свою кухню. А может быть всё же мою?

— Да что-то не спалось. Решила, что сама могу завтрак приготовить. Чыхыртму будете (прим. автора: традиционное блюдо, которое готовят из курицы или баранины с большим количеством лука, специй и яиц)?

Ульвия-ханым замирает, не торопясь подходить, и с любопытством заглядывает в сковороду. От нее глаза поднимаются вверх.

И, Аллах, я была так права! Выдерживать взгляды людей после... М-м-м... Всего мне жутко сложно.

Никто понятия не имеет, что мы ночью делали с Бахтияром, но мне кажется, все в курсе. Все слышали нас. Видели. Что это чувствуется. И так стыдно! А в животе всё равно сладко скручивает и сознание слегка туманится.

Я стараюсь сдержать улыбку, а Ульвия-ханым в ней расплывается:

— Светишься, как ясно солнышко, Нармин-ханым.

Молочная мама Бахтияра сбивает словами мне дыхание, заставляя опустить взгляд в пол.

Не смущайте, ради Аллаха!

— Ранняя пташка… Бахтияр тоже встал уже?

— Да, он в душе. Скоро спустится. Вы не переживайте, Ульвия-ханым, я сама накрою.

Не выдержав внимательный взгляд такой любимой в эту секунду Ульвии-ханым, отворачиваюсь обратно к сковороде.

Сама чувствую, как вкусно пахнет моя чыгырма, заставляя рот наполняться слюной. И свежие лепешки манят. Я успела нарезать овечий сыр, разложить по тарелкам маслины, помидоры и огурцы, поставить на стол пиалы с медом и абрикосовым вареньем. А в маленьком медном чайнике заваривается крепкий черный чай с чабрецом.

Я почему-то всегда думала, что после бессонной ночи невозможно чувствовать себя бодрым, а получилось… Ой, Аллах, что получилось...

Во мне столько сил, энергии и счастья, что могу горы сворачивать.

Слыша шаги по лестнице, на секунду замираю. А сердце наоборот рвется туда.

— Я вечером заходила в дом. Слышала, вы фильм какой-то смотрели? Смеялись так… Комедию?

Делая вид, что ну очень занята, тараторю:

— Да, комедию. — А у самой уши так и горят.

Только не спрашивайте меня, о чем. Я ни слова о сюжете не вспомню. А что он делал со мной — никогда не забуду.

Мы с Бахтияром бесконечно долго и совсем утратив голову занимались любовью. Целовались до уставших губ. Трогали друг друга. Были липкими от пота и сладкими, как леденцы. На моей коже, пусть я и терла её усердно, до сих пор хранится его запах и память о касаниях. За ушком — подвешен мешочек со словами. И слова были разные: жаркие, страстные, нежные. Всякие.

Выходя замуж что в первый, что во второй раз я понятия не имела, что уединение с мужчиной может быть таким. Если бы кто-то мне сказал об этом в девятнадцать…

Незаметно сжав колени, снимаю сковороду с огня. Разложив завтрак на красивые тарелки, обращаюсь к затихшей и с нежным любопытством следящей за мной Ульвие-ханым:

— Вы с нами позавтракаете, Ульвия-ханым? А Ильгар-бей? Здесь всем хватит. Давайте вместе…

Чтобы мне было не так сложно находиться наедине с Бахтияром.

Киваю в сторону гостиной, но Ульвия-ханым отказывается:

— Ой нет, дочка. Я свой завтрак уже съела, кофе выпила. А вы кушайте, гызым.

Я в таком раздрае, если честно, что даже не пытаюсь ее уговаривать. На "осторожных" носочках выплываю в гостиную, чтобы на секунду замереть, видя Бахтияра уже одетым в рубашку и брюки.

Его пиджак лежит на быльце дивана. Глаза смотрят прямо на меня и сжигают. Аллах, дотла.

— Салам.

Я здороваюсь, как всегда, невпопад. Будто не из-под его тела часом ранее выскальзывала в душ, чтобы смыть с себя сперму и слюну.

Бахтияр тоже так считает, потому что уголки губ легонько дрожат. Он пытается спрятать иронию, но озорные всполохи из глаз ему не спрятать никак.

Он любит… Много и часто. У него от секса напрямую зависит настроение. Сейчас он довольный. Мягкий. Расслабленный.

— Салам, арвада (прим. автора — жена). Даже накормишь?

Я хватаюсь за его поддевку, как за спасительный мостик, способный привести нас к подобию нормальности после дезориентировавшего меня ночного хаоса. В такой манере общаться я могу.

Бросаю взглядом вызов, хотя мы оба знаем — я совсем не готова к настоящей борьбе. Даже думать страшно, какой он меня видел. Что мои стоны позабивались в его уши. Что я так явно проявляла ну совсем не деликатную похоть, свойственную мужчинам, а не женщинам.

— А что, бывали дни, когда тебя здесь не кормили?

Ответ даже озвучивать не нужно. Только это не столько моя заслуга, сколько Ульвии-ханым.

— Всегда кормили.

Приняв Бахтиярову уступку, деловито киваю и ставлю тарелки на стол. Он шагает ближе, я трусливо сбегаю обратно на кухню. У меня тут наготовлен целый пир. И всё нужно вынести. А ему потом съесть.

Когда ставлю на стол графин со свежевыжатым соком, Бахтияр подступает сзади. Давит ладонью в мой живот, впечатывая спиной себе в грудь. Физически мое тело выжато им до последней капли. Я думала, что уже не способна воспринимать тактильные ласки, а тут оказывается хоп — и способна. Губами Бахтияр почти трогает шею. Выдох щекочет кожу, а душу перышком тихое:

— Кормили всегда, ласкали не всегда…

Бахтияр легонько щипает меня за попу, я в ту же секунду, раскрасневшись, бью мужа по ладони и, вырвавшись, смотрю на него с осуждением.

Он в ответ сначала широко улыбается, а потом и смеется, отодвигая свой стул.

Мой взгляд случайно задевает выглянувшую из кухни Ульвию-ханым. Она смотрит с настолько теплой улыбкой, что у меня сжимается сердце.

Не знаю, откуда вдруг внутри такой разлет эмоций от счастья и легкости до желания горько-горько плакать. Зачем плакать? Из-за чего плакать?

Сажусь рядом с Бахтияром завтракать.

* * *

Внутри меня всё утро карнавал. Мне и тепло, и стыдно. Губы то и дело пытаются улыбнуться, за ребрами то ли вибрирует, то ли урчит.

Мы немного болтаем за едой, но не сказать, чтобы так уж бесперебойно.

На самом же деле, я жду не дождусь, когда Бахтияр уедет по своим делам, чтобы иметь возможность выдохнуть. Подумать. Пережить.

И подгонять его при этом совсем не хочу. Просить задержаться — не посмею. Да и незачем. Мы и так очень часто... Делаем то, что должны.

Пока Бахтияр отвлекается на звонок, успеваю убрать со стола и загрузить посуду в машинку. Ульвии-ханым к этому времени в доме уже нет. Я вижу, что она ходит между розовыми кустами под удивительно ярким для февраля солнцем и по-летнему голубым небом. А может быть дело в том, что это мои зрачки сегодня цвета воспринимают ярче.

Вернувшись в гостиную, бессмысленно изучаю полупустые полки. Дом Бахтияра профессионально украшен дизайнерскими мелочами. Здесь есть и кое-какие книги, но чувствуется, что долго в нем пока что не живут.

Зазевавшись, пропускаю и конец телефонного разговора, и приближение мужа. А может быть он специально двигается беззвучно.

Успеваю раз моргнуть — а он уже за спиной. Выдохом тревожит волосы на затылке. Я дергаю головой и сама же пугаюсь. Вроде бы не знаю его совсем, а так хорошо всё понимаю…

Только Аллах, нет. Давай не будем разговаривать.

— Провожать будешь? — Глубокий низкий тембр ещё разок прокатывается томительным жаром по моему вылюбленному этой ночью телу.

— Да, конечно, — спешно разворачиваюсь, но Бахтияр не отступает (что было бы логично), а я упираюсь взглядом в широкую грудь. Он даже пиджак уже надеть успел, а я так и не успела собраться.

Уверена, мое смущение — очевидно.

Наливаюсь кровью, как гранат.

И мой муж это видит. Был бы великодушным — отпустил бы. Но Бахтияр — это Бахтияр.

Он тихо покашливает, а я не могу угомонить картинки в голове. Стыдные. Жаркие. Ужасные. Красивые. От нахлынувших воспоминаний дыхание рвется.

— Нармин, — он зовет и я тут же рефлекторно задираю подбородок.

Совсем не удивляюсь, что в его глазах — опять смешинки. Моя растерянность и, скорее всего, диковатость продолжают его забавлять. Точно так же, как было когда-то давно.

Но Бахтияр старается быть вежливым. Снова придает лицу серьезности, и только потом деловито сообщает:

— Я хочу поговорить с тобой про ночь.

Мне становится невыносимо тесно между его телом и стеллажом. В горле першит. Я редко умоляю, но сегодня готова. Шепотом прошу:

— Мы можем об этом не говорить? И не вспоминать? Никогда.

Первым ответом мне служит легкая улыбка, которую Бахтияр быстро прячет. Он пытается сохранять серьезность, жалея мое самолюбие, но внутри-то хохотом заливается, я уверена.

— К сожалению, не можем. Тебе было приятно? — Бахтияр спрашивает, и я сгораю заживо. — Что тебе понравилось из того, что мы делали?

Впадаю в ступор. Краска всё сильнее жжет щеки, а я смотрю на его подбородок, как баран на новые ворота. Секунды идут — Бахтияр ждет. Не отступит. Не уйдет просто так. Ничего со мной не делает, а волю все равно ломает.

Теперь мое сопротивление выглядит иначе. Уже не так бурно, как в девятнадцать, но продолжает оставаться настолько же бессмысленным.

Ну и теперь ему я сдаюсь очень быстро.

— Ты хочешь, чтобы я горела в аду... — Шепчу, качая головой.

Бахтияр улыбается уже открыто. Поддев мой подбородок, заставляет снова смотреть на себя:

— Нет. Я хочу немного другого, — и одному Шайтану известно, что значат эти блики в лукавых карих глазах. — Что понравилось, Нармин? Я не отстану, ты сама понимаешь.

Шайтану и чему-то внутри меня. Может быть кошке, с которой я только начинаю знакомиться. Она после сегодняшней ночи без остановки урчит. И меня заставляет спустить взгляд на губы.

Мне понравилось… Всё.

Но как об этом вслух сказать?

Так нельзя. Так неправильно. Не положено так.

Бахтияр ждет несколько секунд, но я вязну в сладких воспоминаниях о ночи вместо того, чтобы отвечать.

Он тихо кашляет, я поднимаю глаза к глазам. Оказывается, чтобы быть хорошей женой, нужна не меньшая смелость, чем чтобы сбежать.

Ночью тело дрожало от удовольствия. Сейчас — от последствий. Но я отпускаю стыд, чтобы мог себе спокойно растекаться по венам вместе с кровью, а любопытство мужа утоляю:

— То, что ты делал языком, это очень приятно. — Я благодарна ему бесконечно, что остается в меру серьезным, пусть глаза и блестят.

— Мне тоже это делать приятно. Мне приятно всё, что между нами с тобой происходит. Но когда ты откликаешься — мое удовольствие возрастает в разы.

Я впитываю каждое его слово, перескакивая со зрачка на зрачок. То ли подвох ищу, то ли каверзу жду, но их нет. Есть только возмутительно откровенный разговор, который вспарывает мое традиционное нутро.

— Ты уже понимаешь, в какой позе тебе приятнее всего заниматься любовью? Когда твои оргазмы ярче? А что совсем не нравится?

Его вопросы сносят внутри меня запрет за запретом. Мы же о его удовольствии должны думать. О нем заботиться.

Через сжатое горло слова проталкивать сложно. А может быть сжато совсем не горло.

Я сама же себя толкаю в спину, чтобы нырнуть в его глаза, прося оправдать мое доверие. Он, скорее всего, это чувствует и делает мое падение мягким.

Женщине сложно быть искренней в таком, но и ложь Бахтияра не удовлетворит.

— Мне легче без света. Ты любишь его оставлять и смотреть, как мы этим занимаемся. Мне так сложнее. Мне кажется, я плохо выгляжу. Развязно… Звуки издаю... Вся какая-то... Несуразная.

— Ты очень красивая. И да, ты права, мне нравится смотреть на тебя.

Его слова сбивают с толку и путают ещё сильнее. Я вдогонку тараторю:

— И ещё мне легче заниматься этим в кровати. Я тогда могу немного расслабиться. В других местах — обо всём думаю.

По легонько дрогнувшим уголкам мужских губ распознаю улыбку, но она беззлобно-искренняя, иронии в нем сейчас ноль. Пальцы съезжают на мою щеку и гладят, то ли поощряя, то ли хваля.

— Хорошо, Нармин-ханым. Я тебя услышал. Давай договоримся тогда: я выключаю свет, ты выключаешь голову?

Мне сложно совсем перестать ждать подвох, но его цель мне вроде бы понятна.

Он хочет, чтобы каждая наша ночь была такой. Я же и сама почувствовала огромную разницу между этой и прошлыми.

Эта была особенной. Волшебной.

Дергано киваю, а потом цепляюсь за воротник его пиджака, когда Бахтияр порывисто подается губами вперед.

Я испытываю огромное облегчение от понимания, что разговор закончен. А страстный, очень спонтанный и вроде бы такой неуместный после «делового разговора» поцелуй служит для нас отличной разрядкой.

На моих губах остается привкус чабреца, когда я провожая Бахтияра до машины.

Когда ворота закрываются, выдыхаю. Оглянувшись на дом, нахожу свои окна.

Я одна знаю, как долго оттуда за его отъездами тайно наблюдала взятая из жалости жена.

Но представляешь, Нармин-ханым, это ведь ты его теперь провожаешь?

С ума сойти.