Глава 41

Нармин

Наш первый с Бахтияром супружеский конфликт происходит, когда в прогрессивном либерале вновь просыпается хороший мусульманин. А причиной становится короткая юбка.

У меня никогда не было мини-юбок. Я если и носила что-то выше колена, то разве что в неосознанном детстве. Однажды, наряжаясь на концерт в Центре Гейдара Алиева, выбрала себе очень смелый костюм с разрезами. Тогда Бахтияр ни слова против не сказал.

А теперь…

Я даже сама не объясню, зачем, но мне хотелось понять, как чувствует себя девушка, надевая мини. Хотелось избавиться от лишней скромности.

Я тайно ото всех выбрала себе красивую шелковую юбку с кружевным краем.

В начале марта на голые ноги ты ее, конечно, не наденешь, поэтому темный шоколадный шелк струится поверх тонких колготок. Крутясь перед зеркалом я чувствовала себя странно. Ещё и схитрила — прикрыв почти всё высокими ботфортами.

Так я собиралась поехать в кино с Марьям-ханым и девочками. Потом мы должны были есть пирожные в новой Бакинской кондитерской.

Бахтияр тоже в Баку, но у него в эти дни дела. Он даже не обещал приехать в эту субботу, но снимая пальто с вешалки в коридоре, я слышу гул ворот.

Первый порыв — всё отменить и остаться с ним, потому что внутри мощной волной поднимается эйфория. Я привыкла его ждать. Я научилась по нему скучать.

Но сделав несколько вдохов-выдохов, стараюсь успокоиться, потому что… Наверное, это глупо. Если бы Бахтияру важно было видеть меня сегодня дома — он предупредил бы о своем приезде.

А так…

Муж заходит в дом, держа телефон у уха.

Видит меня. Кивает.

Под ребрами щекочет трепет вперемешку с легким покалыванием адреналина.

Я киваю в ответ, а внимательный взгляд спускается от моего лица. Зацепившись за ремешок, съезжает по ногам.

Я специально оставила пальто расстегнутым. Хотела, чтобы он увидел, какой я умею быть. Стильной. Современной. Бакинкой!

Я активно включена в процессы запуска оранжереи. Пусть в чате с финансистами, технологами и маркетологами Теймур-Аз и выгляжу самой неопытной, но чувствую себя по-новому. Почти бизнес-леди. Мое мнение спрашивают. Ко мне прислушиваются. Если чего-то не знаю — терпеливо отвечают.

Конечно, это всё потому, что я Теймурова. Но какая разница? Это всё равно приятно.

Взгляд Бахтияра тормозит на полоске колготок и больше не двигается.

Мой муж бросает в трубку:

— Я перезвоню.

И отключает звонок.

Я перестаю дышать, предвкушая… Даже не знаю, что я предвкушала? Комплимент?

Но, поднявшись глазами к моим глазам, Бахтияр серьезно произносит:

— Так ты из дома не выйдешь.

Я не сразу верю ушам. Держу челюсть, чтобы она не отвалилась.

Начинаю потихоньку отмирать… Понимать...

И злиться.

Поджимаю губы. Бахтияр шагает ближе. Я — наоборот назад.

— Ты вообще куда в таком виде собралась, Нармин? — Он не кричит. Даже не скажешь, что давит, но я чувствую, как удила между моих зуб натягиваются.

Свободолюбивая Нармин цокает каблуками-копытами по полу, не решаясь встать на дыбы. Или стоит решиться?

Глаза застилает свойственная мне с рождения непокорность. Хочется фыркнуть и ослушаться.

Но я почему-то не смею. Почему?

Терпеливо отвечаю:

— Мы с Марьям-ханым и девочками идем в кино. Ты не говорил, что приедешь. Я и не ждала. — Хотя может быть уже колю.

Взгляд Бахтияра ещё раз спускается. Упершись в стервозно-острые носки замшевых ботфортов, отталкивается и возвращается, умножив на сто свою решительность.

Я легко читаю по суженным глазам, что апелляция в эту секунду подтвердила решение, принятое ранее.

— Переоденься и езжай. — Он всё же давит на меня не тоном, но авторитетом, только усиливая мой протест. Может быть, протест и в глазах загорается, потому что Бахтияр добавляет: — Пожалуйста.

Которое совсем не смягчает.

Я вдруг теряю дар речи. И напрочь — желание с ним говорить.

Резко развернувшись, взлетаю на второй этаж прямо так — в новой обуви и пальто. Громко хлопаю дверью в спальню. Снимаю пальто и бросаю на кровать.

Туда же — сумочку с телефоном и его банковской карточкой.

Зло стягиваю обувь, а вот в юбке остаюсь.

Я даже с отцом так себя не вела, а с мужем...

За считанные минуты превращаюсь из кокетливо-счастливой девушки сначала в упертую кобылу, а потом — в разъяренного дракона.

А он пока снова с кем-то там болтает!

Ой Аллах, ну и зачем ты приехал? Чтобы настроение испортить? Чтобы прогнуть?

Зачем?!

Сначала на него злюсь. Потом на себя, что даже в голове позволяю себе корить мужа за приезд. И подчиниться я не могу (горделивое нутро не позволяет), но и наперекор пойти тоже, потому что он муж. Я — жена.

Я должна его слушать. Он мудрее. Взрослее. Он просто так не просит!

Сама же себя учу, но чувствую себя при этом ужасно.

Плюхнувшись на кровать, поджимаю колени и смотрю в шторы. Порывисто схватив мобильный — печатаю Марьям-ханым, что не приеду.

Она, конечно, спрашивает: «почему?», но правду озвучить стыдно. Да и жаловаться я не буду. Происходящее между нами с Бахтияром должно остаться только между нами.

А принять…

Вроде бы это даже не ссора, а мелочь, но она вызывает во мне такой взрыв эмоций, что я и справиться-то не могу.

Шайтаны шепчут, что Сабине он вряд ли указывал, как наряжаться. Но я же знаю, что между мной и Сабиной огромная разница. Она другая. Я другая. Он больше не двоеженец. И сравнивать нас больше тоже нельзя.

Чем дольше варюсь в мыслях, тем сильнее путаюсь: я на него злюсь за запрет или на себя за глупость? Могла же и раньше подумать. Могла же, Нармин. Наверное, больше всего ранит, что я хотела быть бакинской ханым, а в его глазах оделась, как… Шлюха.

Хотела красиво, а вышло....

Если это так — мне мерзко.

А ещё плакать хочется, потому что я никогда не стану бакинкой. Все вокруг могут, а я…

Марьям-ханым несколько раз набирает, но трубку я не беру. Ещё раз извиняюсь и вру, что голова сильно разболелась.

Голоса Бахтияра снизу уже не слышу. Что он делает — не знаю. Не мог не заметить, что я никуда не уехала. Но понимает ли, какую драму раскрутил? Да вряд ли.

Может быть всё дело в месячных, которые должны прийти с дня на день, а может быть всё дело всё же в нем.

Мы не знаем друг друга досконально. Мне удобно было на время забыть, что Бахтияр — властный. Удушающий своим присутствием. Он покладистый очень в меру. И свою меру он определяет сам.

Что будет дальше — мне неизвестно. Запреты будут озвучиваться по мере нашего с ним сосуществования. Только я-то ему ничего не запрещаю! Он приезжает, когда хочет. Берет, сколько может. И мне дает, тут не соврешь, но мы совсем не равны в возможности друг на друга влиять.

Так и должно быть. Мужчина мудрее. Но как же сложно принять это норовистой Нармин!

Я провожу в спальне минут сорок, так и не сняв злосчастную юбку. Удивительно, но совсем не думаю о побеге или разводе. Больше — как бы безболезненно принять. Как выдохнуть обиду и не таить.

Слыша стук в спальню, в которую он давно уже не стучится, не отвечаю. Он бьет еще трижды, а потом заходит.

Закрывает дверь за спиной (я слышу щелчок). Какое-то время молча смотрит (чувствую взгляд спиной).

Тяжело вздохнув, Бахтияр шагает к кровати. Она прогибается под мужским весом, но он не садится, а ложится сзади, по-хозяйски подтягивая мою спину к своей груди.

Я зла на него и обижена, но всё равно с хорошо скрытым наслаждением вдыхаю запах, по которому успела соскучиться.

Широкая мужская ладонь ложится на мое бедро, я по ней бью. Волосы на затылке тревожит такой сейчас неуместный смешок.

— Почему не поехала, Нармин-ханым? — Он спрашивает определенно примирительно, но пришел рано, видит Аллах.

Мне бы еще времени, чтобы остыть. С другой стороны... А почему ты не пришла, Нармин-ханым?

Не отвечаю, а вот губы поджимаю. И борюсь с неожиданным приступом веселья. Это ведь правда смешно: собраться, накраситься, укладку сделать, а потом остаться, потому что муж отправил переодеваться.

Ну и что? Переодевайся и езжай. Одежды что ли мало в шкафу?

Бахтияр не расстраивается из-за отсутствия ответа. Его ладонь съезжает на мой живот и гладит там. Я уже по ней не бью.

Губы находят место для поцелуя на моей шее. Я веду плечом, мол, не надо. Но и сама понимаю, что делаю это… Лениво.

Когда обида снова обжигает изнутри, выпаливаю:

— Я выгляжу красиво, — обвиняя в чем-то шторы.

Тело Бахтияра не напрягается. Губы не прекращают искать, куда бы прижаться. И сердце, которое бьет мне над ключицей, не изменяет своему размеренному темпу. А я не изменяю своему нраву, продолжая:

— И если ты думаешь, что я плохой пример подам твоим племянницам… — Собственные же претензии вызывают в моем теле дрожь, а Бахтияр как-то резко обрывает — и слова и эмоции.

Выдохнув, переворачивает меня на спину. Нависнув, открыто смотрит в лицо. Сжимает мои запястья. Я только сейчас осознаю, что собственные пальцы давно сжаты в кулаки. К чему? Не знаю. Драться с ним я точно не хочу.

А вот дышу громко. И глазами, думаю, блещу.

— Ты выглядишь красиво. — Он повторяет примирительно, но я пока что мириться не готова. — Но без меня не надо так ходить.

— Почему? — Кто бы еще сказал, я выгляжу под ним сейчас гордой или жалкой. Подбородок дергаю. Права качаю. А ведь это он — источник моих прав. Я сама ему себя отдала.

— Потому что я ревную. — Его ответ звучит настолько просто и в то же время неожиданно, что я теряюсь.

Эта растерянность отражается в глазах и заставляет разжать губы. Бахтияр отвечает легкой улыбкой.

— Со мной — как хочешь одевайся. Без меня — нельзя.

Невзирая на мягкий тон, он озвучивает требование, а не пожелание.

Но импульса ответить взрывом смеха или пренебрежительной тирадой совсем нет.

Я запоздало понимаю, что ведь и правда могла сама подумать. Могла сама спросить. Я же замужняя вообще-то.

Перед Аллахом и людьми.

Только сейчас в полной мере осознаю, что лежу под мужем на кровати. И тело отзывается. Его, кстати, тоже. А взгляд спускается к моим губам.

Медленно разжав запястье, ладонь Бахтияра перемещается на колено и, согнав его, скользит вверх по капрону, чтобы очень явно показать, насколько моя юбка короткая для мужчины, который хочет под нее залезть.

Я ловлю глазами очень серьезный взгляд, но болтовню мы прекращаем по взаимному согласию.

Бахтияр дергает колготки вниз вместе с бельем. Юбка сбивается на талии, а я занимаюсь его ремнем.

Сама же направляю в себя член и дрожу от переизбытка чувств, пока он быстро и сильно раз за разом в меня толкается без подготовки. Это происходит совсем не так, как я люблю — наспех и днем. Но именно это служит такой идеальной разрядкой, причем для двоих.

Я достигаю пика первой, скорее всего больно царапая живот Бахтияра, пробравшись под его рубашку.

Он — после серии грубых ударов, больно сжимая грудь в кружевном лифчике у меня под кофтой.

Если мы сделаем ребенка сейчас — это будет совсем не так романтично, как могло бы, но… Мне давно кажется, что секс между нами не всегда преследует ту самую цель.

Я прихожу в себя медленно и пытаюсь отдышаться. Боюсь, что карандаш с блеском могли смазаться с губ и запачкать воротник рубашки Бахтияра, но проверять не спешу.

По телу растекается нега. В голове на время становится пусто.

Проходит еще несколько секунд и я снова чувствую, как Бахтияр возобновляет движения внутри. Это будоражит. Я не знаю, смогу ли так сходу, но он и не спрашивает.

Настойчиво, но бережно заводит мои руки за голову и сжимает. Целует в губы и двигается внутри моего тела.

Царапая щетиной мою щеку, пока я сдаюсь и опять под ним обмякаю, предлагает:

— Если хочешь, можем вдвоем поехать. Я закончил дела. Сильно опоздаем?

Я понятия не имею. Неопределенно веду головой и что-то мычу, вызывая улыбку.

Тянусь за губами и снова выпадаю из реальности.

В наши двадцать всё было бы иначе: я бы уже бросала вещи в чемодан, показательно возвращала Бахтияру все его подарки и брала билеты домой, чтобы отец потом возвращал взбалмошную гордячку обратно мужу.

Я не назову эти пять лет необходимыми или даже полезными, но с этой минуты в моей голове навсегда селится мысль, что взращённое гордыней желание упиваться собственной правотой никогда не принесет настоящее счастье.

А что такое настоящее счастье — я только учусь понимать.