Глава 42

Нармин

День первой ссоры с Бахтияром надолго задержится в моей памяти.

Вместо осадка обиды я до сих пор испытываю гордость за то, что мы повели себя взросло и здраво. Не только Бахтияр, но и я.

После сумбурной, торопливой и неповторимо чувственной из-за этого близости мы привели себя в порядок и поехали в кино вдвоем.

Я — в юбке. И под присмотром мужа.

Задевает ли это гордость? Как оказалось, совсем нет.

Своим приездом Бахтияр сделал большой сюрприз девочкам Марьям-ханым, которые скучают по дяде-Бахе почти так же, как скучаю по нему я.

Опаздали мы, конечно, непозволительно, но в крови всё еще пузырилось наслаждение, когда мы с мужем поднимались по подсвеченному проходу кинозала к своим местам, поэтому сокрушаться из-за пропущенного сюжета у меня ну никак не получилось бы.

Марьям-ханым смотрела на нас с легким подозрением, но ничего не спросила.

А я пусть с опозданием, но снова осознала правоту Бахтияра: без него в таком виде я чувствовала бы себя неловко. Возможно, ловила бы двузначные взгляды, а вот с ним никто ни подойти не смеет, ни взглянуть косо.

Рядом с мужем я чувствую себя под надежной защитой.

Но его вниманием мне пришлось поделиться. После сеанса я отступила, позволяя племянницам облепить его и наперебой делиться своими достижениями. Послушно несла за Асией, которая тут же забралась на руки к Бахтияру, её плюшевого пса.

Пальцы Марьям-ханым оплели мой локоть. Голова на секунду легла на плечо, после чего подруга, бросив на меня лукавый взгляд, шепотом спросила:

— Поругались, помирились?

Я, как обычно, растерялась из-за её прозорливости. И скрыть истинные эмоции из-за этого не смогла.

— Откуда ты знаешь?

Тихонько рассмеявшись, Марьям-ханым погладила меня по руке:

— Я больше пятнадцати лет замужем, джаным. Мужчина такой шелковый, когда хорошо помирились, правда же?

Поймав озорное подмигивание Марьям-ханым, я покраснела до кончиков ушей и долго глупо улыбалась в спину "шелковому" Бахтияру.

Если по нему видно, что со мной хорошо — я рада. Я очень-очень-очень рада.

После кино мы поехали в ресторан.

Я неожиданно и отчасти случайно попала на маленький, очевидно внеплановый, но трепетный семейный пир.

Марьям Теймурова обладает магическими умениями создать мероприятие за считанные секунды. Перебросившись с Бахтияром буквально парой фраз, они мигом всё перепланировали. И вот мы уже едем в роскошный ресторан, а не кондитерскую.

Туда же приезжает сначала Самир, потом — все старшие братья Бахтияра с женами, взрослые племянники и племянницы моего мужа.

За столом собираются те же люди, которых я видела в доме старших Теймуровых, но здесь они и выглядят, и ведут себя иначе.

В чем-то громче. Где-то расслабленнее. Шутят шутки острее. Позы позволяют себе вальяжней. И это так завораживает!

Рядом с Бахтияром я чувствую себя в безопасности, но перешагнуть черту между наблюдателем и равным членом компании не могу. Возможно, я и не должна, ведь все эти люди входили в семью не так, как я. И находятся в ней, как полноценные члены без условий и оговорок.

Но в ту секунду мой своеобразный статус не удручал. Я наоборот пережила эйфорию, следя за братьями и сестрами не только мужа, но и своими. Как бы там ни было, они же теперь и мои, а я их почти не знаю. Иншаллах, у моих детей будет такая замечательная, большая и сильная семья. Это же счастье... Огромное счастье.

В доме Аскера и Лейлы Теймуровых они обычно ведут себя более сдержанно, а здесь — с каждой минутой всё веселее. Теймуровы шутили. Кто-то даже чуть-чуть ругался, смущая, но это всё было больше на кураже и напоказ, чем всерьез.

Женщины подтрунивали над мужчинами. Мужчины — отвечали витиевато. Так, чтобы не влететь на обиду, но и новый взрыв смеха тоже спровоцировать.

Братья то и дело подкалывали друг друга и даже мягко иронизировали про своих родителей. Это всё — на тонкой грани, но ни на секунду не переходя черту уважения.

Это так по-нашему. И так поразительно для провинциальной девушки, которая волей Аллаха попала за стол с этими больше не посторонними для нее людьми.

Всё в тот вечер было запоминающимся. Было вкусно, громко и смешно до слез. Совсем не хотелось уезжать. И да. Хотелось бы когда-то повторить.

Тот вечер отпечатался в моей памяти как яркое светлое событие. Теплое и дружное. Поселился в душе и, бывает, иногда оживает перед глазами, будя легкую зависть и ностальгию.

Не могу не думать: а как часто они вот так встречаются? И сколько таких посиделок было за эти пять лет? А за чуть меньше года? Сколько я всего пропустила? Насколько лучше я могла бы понимать их семейные шутки?

А сколько у нас с Бахтияром уже могло быть детей?

Мысли скачут от темы к теме, совершенно не спрашивая моего разрешения. Да и я с каждым днем все сильнее спускаю поводья, легкомысленно не думая, куда это в итоге меня приведет.

Наш с Бахтияром март выдался сумасшедшим. На моем месте странно было бы предполагать, что решительность, спешность и упорство до абсолютного достижения цели — это исключительные черты моего мужа. Нет. Так живут все в его окружении.

И оранжерею мы запускаем почти что в срок, работая днем и ночью, чтобы не сорвать дедлайны.

Мне жалко людей, но тешит заверение Раиля, что сверхурочная работа в Теймур-Аз щедро оплачивается. Правда оплачивается она из кошелька семьи моего мужа, а не моего, и получится ли нам с розами отбить вложенные деньги — ой, не знаю.

Про себя, бывает, смеюсь, что одним ребенком здесь не отделаешься. Придется рожать как минимум двоих. Но за этой шуткой скрывается столько контекстов, опасений, откровенных страхов и незаданных вопросов, что вслух я так, конечно же, никогда не пошучу.

Уперев руки в боки, уже не первую минуту пялюсь в раскрытый чемодан.

Завтра у Бахтияра снова самолет.

Я хотела бы проводить мужа новостью о своей беременности, но наши усилия, к сожалению, до сих пор не увенчались успехом.

Эта командировка будет длиться три недели. И это пугающе долго.

Сейчас его так много в моей жизни, что я не очень представляю, как смогу двадцать один день совсем без него.

Он вернется в канун своего Дня рождения, когда лично я увижу его — не знаю, но пока что борюсь с желанием напроситься следом.

В грудной клетке вальяжно располагается тоска, которая подталкивает меня всё же спросить: а я сильно буду тебе там мешать?

Но я торможу, потому что раз Бахтияр меня не приглашает — на то есть причины. Может быть, хочет отдохнуть. Может быть, думает, я буду капризничать. А может быть, уверен, что я не оставлю здесь свои розы просто, чтобы поехать куда-то за ним.

Я-то оставлю. Я всё оставлю, но вслух об этом не скажу.

Пусть телами друг для друга мы абсолютно открыты, души всё ещё хранят дистанцию. Может быть всю жизнь будут хранить. Такое у нас прошлое.

Бахтияр не просил меня помогать со сборами, я сама предложила. И теперь, собирая мужу чемодан, испытываю огромную ответственность.

В доме у него уже достаточно вещей. Куча коробок с новым бельем, обувью. Здесь есть и рубашки, и ремни, и костюмы. Джинсы с футболками и поло.

Я не знаю, какой процент от его гардероба переехал в этот дом, но одежды становится всё больше. Документов тоже. Здесь остается ноутбук, когда Бахтияр уезжает. Здесь же он часто работает на выходных.

Я не слепая — вижу, что времени, которое мы проводим вместе, тоже становится ощутимо больше, но выводы делать не спешу. Какое место он считает домом — не спрашиваю.

Вместо того, чтобы думать о по-настоящему важном, ломаю голову, какое поло лучше подойдет к тауповым льняным брюкам — голубое или синее? А может быть вообще зеленое?

Даже самой себе в этом стыдно признаваться, но я очень хочу, чтобы там — далеко-далеко, он каждый день хотя бы одевался с мыслью: хорошая у меня жена. Хотя бы на минуту меня вспоминал между своими делами.

Задача с поло вполне решаемая и абсолютно женская, но я поддаюсь спонтанному порыву посоветоваться с ним. Ему плевать, это понятно, но я часто цепляюсь за любые поводы, чтобы с ним поговорить.

Он далеко — я скучаю. Он рядом — я скучаю авансом на будущее.

Со мной происходит что-то, что никогда не происходило, и я совсем не пытаюсь этот процесс притормозить.

Спускаюсь на первый этаж дома с двумя кофтами и прислушиваюсь. Внимание быстро привлекают доносящиеся с улицы голоса.

Вечерами воздух ещё щиплет кожу прохладой, но в Баку уже вовсю пахнет весной. Ветер гуляет между розовыми кустами. Накрытый защитным тентом бассейн ещё пустой, но уже готов копить в себе воду и солнце, а ещё принимать в гости детей.

Через окно на залитой солнцем террасе я быстро нахожу Бахтияра с Рамилем (прим. автора: кто забыл Рамиль — это племянник Ульвии-ханым). Они стоят друг напротив друга. Мой муж смотрит на парня строго, но не зло, а тот не в глаза, а на камень между ними. Хмурится. Губы поджимает. Злится до непроизвольно сжатых кулаков.

Скосив взгляд, встречаюсь глазами с точно так же затаившейся Ульвией-ханым.

У меня сжимается сердце. И у нее оно тоже отчаянно сжато.

Этот март в нашем доме ознаменовался ещё и небольшой юношеской драмой. Рамилю скоро двадцать один. Он очень хороший молодой человек. Искренний. Честный. Трудолюбивый. Но в то же время — порывистый, вспыльчивый, горячий жутко, потому что молодой.

Я неплохо его изучила, когда мы подтягивали хвосты перед сессией, но в последнее время он ото всех отдалился.

Ульвия-ханым волнуется. Ильгар-бея он не слушает. Со мной по-душам не говорит. Родители сейчас далеко.

В его жизни что-то происходит, а что — никто толком не знает. Он влюблен в девушку. А та... Отвергает.

Знакомо? До дрожи.

Я сама слышала, как Ульвия-ханым просила Бахтияра: «ты для него авторитет, оглум (прим. автора — сынок). Пожалуйста, повлияй…».

Видимо, мой муж не смог бы уехать, не исполнив просьбу.

Мы с Ульвией-ханым смотрим друг на друга с легкой опаской. Обе не должны бы подслушивать, но обе и сдержаться не можем.

Сглотнув, я откладываю поло и беззвучно шагаю к ней. Приобнимаю, и мне тут же передается её дрожь. Бедная наша... За всех волнуется. Всем добра желает.

И замирает вместе с дыханием, когда Рамиль вдруг повышает голос. Я дергаю головой и снова смотрю на террасу:

— Я ее просто украду и все! — Юный глупец вскидывает взгляд на Бахтияра, а у меня по позвоночнику пробегается липкий страх. Раиль бросает вызов. Дышит часто: — Наши предки так делали. И я так сделаю. Что этих глупых женщин слушать? Традиции надо чтить! Традиции позволяют!

В нем говорит порыв, отчаянье, та самая мятежная юность, которую я до сих пор прекрасно помню. И может быть из-за этого в груди щемит. Дышать сложно даже мне.

Так ли у Бахтияра — не знаю, но смотрю на него во все глаза, а он не меняется в лице. Как был спокойный — таким и остался. Качает головой и мягко объясняет:

— Ты глупости сейчас говоришь…

Но Рамиль его слушать не хочет. Фыркает и перебивает:

— Какие глупости? Ай... — Взмахивает рукой. — Ты же сам чтишь наши традиции, Бахтияр-бей! Посчитал нужным двух жен взять — взял. Ты для меня пример. Я хочу быть таким, как ты.

Вроде бы такие лестные для любого мужчины слова не вызывают у Бахтияра улыбку, он не выпячивает грудь, наоборот немного кривится и качает головой. Он не вспылит, я его знаю, да и что новое скажет? Но взгляд оторвать от собственного мужа не могу. И сердце успокоить тоже.

— Я этим не горжусь, Рамиль. Это был мой грех, а не поступок. Я за него ещё отвечу. Ты тоже хочешь отвечать?

Рамиль не согласен. Сопротивляясь, всё сильнее хмурится и губы сжимает. Борется даже не с Бахтияром, а со здравым смыслом, которым в двадцать в голове ещё и не пахнет.

И видит Аллах... Он сейчас так похож на жеребенка! Искреннего в своих чувствах. Отчаянного до предела, за которым — непоправимые ошибки.

И я смотрю на террасу, а вижу беседку.

Увитую мамиными розами беседку, а в ушах звенит давно забытый разговор.

* * *

— Я тебе отказала, а ты всем сказал, что согласна!

— Ты поспешила.

***

— Я не стану твоей по доброй воле! Если в тебе нет чести — можешь силой взять!

— Я обещаю быть хорошим мужем, Нармин.

***

— Ты слабак, если подчиняешь воле старших! Тебе ткнули в меня пальцем и приказали — люби! Ты и сам, как жеребец! Без воли. Без чести. Без выбора! Или хочешь сказать, что это ты решил? Это ты меня хочешь? Это ты меня любишь?! А лично подойти побоялся?!

Я запрокидываю голову и громко смеясь.

* * *

— Хочешь силой, Нармин, — возьму силой.

* * *

Накрыв волной, прошлое тянет меня по песчаному дну, стирая кожу. Песком в глаза и нос бьют те разговоры, чтобы дальше — безжалостно их щипать. Я хлебаю те чувства и не могу их откашлять.

Рамиль борется с Бахтияром не только словами, но взглядами. Видно, как сильно его изнутри распирает. Он севшим голосом признается:

— Мне плевать на ответ. Я её хочу. Она глупая просто. Горделивая. Я сделаю, как знаю. Она примет. Смирится.

Чтобы действовать сокрушающе, тоном давить совсем не обязательно. Бахтияр мягко спрашивает:

— А если нет?

И Рамиль не находится с быстрым ответом. Пользуясь этим, мой муж продолжая:

— Это будет огромной ошибкой, Рамиль, которую она тебе не простит. И ты себя не простишь, когда поуменеешь. Тебе Аллах уши зачем дал? Норов попридержи и слушай её. Ты слушать-то умеешь?

Рамиль не отвечает. Только губы сжимает всё сильнее и сильнее, а у меня внутри душа сжимается в сухой изюм. Это больно, но не страшно, просто так щемит... И взгляд оторвать от него я ну никак не могу.

Кого ты видишь, Нармин-ханым?

Парня, от которого когда-то жестоко отказалась, совсем не слушая, или мужчину, ставшего твоим законным мужем, которого наслушаться не можешь?

— Она же женщина, Рамиль. Женщина — это стихия. Она изменчива. Она тебя сожжет. Затопит. В небо вихрем поднимет и убьет о землю. И права будет, потому что ты её не слышал. Ты её любви хочешь? Так добейся. Это сложнее, чем украсть. Как ты любовь вместе с ней украдешь, гардашим (прим. автора — братик)?

Рамиль ещё пытается сопротивляться, но слова Бахтияра сильнее. Опустив голову, парень бессильно ею трясет, не помогает. Тянет ладонь к лицу и вжимается пальцами в глаза. Уже широкие, но всё ещё детские плечи начинают подрагивать.

Я чувствую себя зрителем запретного фильма, но пошевелиться или отвернуться не могу, а Бахтияр тянет Рамиля за шею к себе, утыкая дурака лбом себе в плечо и хлопает по вздрагивающей спине.

— Я устал просто, Бахтияр-бей. Я ее любить буду, как никто. Разве она не понимает? Я спать не могу. Есть не могу. Я мир переверну и к ее ногам положу. Просто пусть она мне шанс даст! Хотя бы лучик! Я схвачусь!

Рамиль вскидывает влажный взгляд и просит о шансе у самого Бахтияра.

Наверное, нет в мире глаз, в которых было бы столько мольбы. И я такие тоже помню.

Секунды утекают в тишине. Что ответила бы я — и сама не знаю.

Я часто думаю, что помогло бы тогда нам с Бахтияром? Но слов не нахожу.

— Если она не хочет тебя любить — ты ее не заставишь, гардаш. Выбор не ты делаешь. Прими, что выбор делаешь не только ты.

Я совсем не дышу, а у Бахтияра уголки губ так невовремя вздрагивают. Пережив секундное отчаянье, Рамиль снова готов бороться. С ней или с собой — неясно. Он горячо восклицает:

— Если бы я знал, что так плохо будет, я бы даже не смотрел на нее! — В нем, как и в нас тогда, танцует любовь с ненавистью. И пусть улыбаться в ответ уж точно нечего, но Бахтияр делает это уже открыто. Снова тянет парня к себе и прижимает мятежной, а от того ужасно тяжелой головой, к плечу. Подавшись к виску, тихо делится истиной:

— Это так кажется... Но мы даже это не выбираем, гардашим. Просто поверь, ничто так не учит смирению, как слишком сильное чувство. Если справишься — всё сможешь.

Я хочу вдохнуть, но не получается.

А ты... Справился?