Глава 47

Нармин

Я быстро понимаю, что мы едем не в сторону дома, но мандраж сильно разрастается, когда, минуя шлагбаум, спускаемся на подземную парковку незнакомого мне ЖК.

Бесшумный лифт несет нас на головокружительно высокий этаж. Бахтияр открывает двери в одну из квартир и жестом приглашает войти первой.

Остановившись в коридоре, я стараюсь привыкнуть к темноте и немного рассмотреться.

Сзади щелкают замки. А я ловлю себя на том, что даже громко дышать здесь мне страшно. Есть в этом моменте что-то ужасно хрупкое. Такое же интимное, как его разговоры с родителями.

Я ни разу не спрашивала, могу ли попасть в его квартиру, но это не значит, что не хотела. Маняще-таинственно выглядят полосы света, которые падают на пол отражением окон. Его пространство пахнет чистотой и новыми строительными материалами.

Так же поначалу пахло в нашем доме.

Сделав глубокий вдох, Бахтияр обходит меня. Взяв за руку, утягивает из оцепенения вглубь квартиры.

Отпускает мою ладонь, когда мы заходим в комнату с мягким диваном, пушистым ковром и огромным окном.

Здесь, как и в доме, тоже есть камин, но поджигать его не нужно. Бахтияр касается сенсорной панели на стене и в ту же секунду под длинной стеклянной нишей вспыхивает полоса пламени. Оранжевые отблески ползут по полу и отражаются в бесконечном окне.

Я соврала бы, сказав, что не представляла, где он живет, когда не со мной. И мои фантазии во многом совпали с реальностью. Он любит строгую геометрию, игры света и наполненное воздухом пространство.

Пока я осматриваюсь, Бахтияр проходит мимо, будто бы невзначай (но я-то знаю, что очень даже осознанно), чиркая костяшками по моим пальцам. Я резко оглядываюсь и мажу взглядом по выраженной скуле. Раньше одернула бы руку, а теперь наслаждаюсь тем, как по коже пробегается ток.

Муж легким нажатием зажигает в комнате контурный свет. Я обвожу взглядом гостиную ещё раз с единственным вопросом: мне нравится здесь или нет. Чувствую ли я себя тут чужой?

Ответ приходит быстро. Не чувствую.

— Выпьешь что-то?

Ненадолго задумавшись, мотаю головой.

А он подходит к шкафчику-бару и достает оттуда бутылку чего-то крепкого.

Я совершенно не смыслю в алкоголе, но к происходящему отношусь спокойно. Мой муж пьет редко. Никогда не буянит. Я даже не могу сказать, что видела его пьяным. Разве что-то чуть более расслабленным, а это меня не пугает.

Чувствую себя нарушительницей правил, когда шпильки тонут в высоком ворсе ковра, но Бахтияр не просил разуваться, а я не могу отказать себе в удовольствии подойти к окну.

Плотный взгляд щекочет между голых лопаток. В желудке раздухариваются бабочки, потому что мы с ними отлично понимаем, зачем сюда приехали.

Я слышу, что Бахтияр делает несколько шагов. Оглянувшись, слежу, как поднимает прозрачную крышку проигрывателя. Перебирает большие квадратные обложки в вертикальном держателе, выбирая настроение для нашего вечера.

Останавливается на одной из пластинок и ловко вытаскивает её двумя пальцами. Опустив на диск, нажимает кнопку запуска.

Его действия завораживают сильнее, чем виды за окном.

Проигрыватель едва слышно оживает. Пластинка начинает медленно вращаться. Бахтияр подводит кончиком пальца тонкий тонарм к самому краю дорожки, после чего смотрит на меня. Игла касается винила, сначала комнату заполняет едва различимое шипение, а затем из колонок начинает литься музыка.

Заполнив комнату, ноты бьются о потолок.

Выбор Бахтияра для меня не очевиден, но я с первых нот пронимаю, что комнату заполняет сочетание мугама и джаза. Стилизация под старинную азербайджанскую мелодию с таром, кеманчой и балабаном.

Муж знает, как на меня действует красивая музыка. Я смотрю вверх, потом — на него.

— Уже поздно. Соседи не будут против?

— Соседи ничего не услышат. — Бахтияр отвечает на безобидный вопрос, но я слышу намного более «грязный» подтекст.

И да. Это совсем не смущает.

Музыка быстро находит отклик в центре груди и рассыпается по коже серебристыми искрами. А может быть это не музыка, а новые для меня запахи. Стремительное погружения в мир, который все это время был скрыт.

Развернувшись, делаю несколько шагов назад по пушистому ковру. Бахтияр успел сесть на диван и теперь следит за моим приближением.

Я часто веду себя, как трусиха, но в эту секунду поразительно почти ничего не боюсь.

Подхожу вплотную и замираю, упершись коленями в обивку дивана между ног мужа. Он смотрит на меня снизу вверх. Не слишком красноречиво хвалю:

— Здесь красиво.

— Спасибо, Нармин.

— Но построенный тобой дом нравится мне больше.

Я и сама не знаю: поддеваю его или хвалю. Бахтияр в ответ мимолетно улыбается и снова становится серьезным, даже не думаю отводить взгляд.

— Ты жил здесь с Сабиной? — Я впервые произношу имя его жены после их развода. Сожалеть и сочувствовать было бы лицемерно, ведь разводясь, он исполнял мое условие, хоть и делал свой выбор. Но и игнорировать его совсем недавнее прошлое я тоже не могу.

Я и так не задаю миллион вопросов. Я запрещаю себе думать, сравнивает ли он. Жалеет ли.

Сейчас не кривится и не злится. Даже не тянется за своим стаканом. Только смотрит мне в глаза, транслируя непоколебимое спокойствие тысячелетних горных вершин.

— Нет. Мы с Сабиной жили в другой квартире.

— Она осталась Сабине?

— Да.

Диалог стопорится, но не потому, что мне нечего больше спросить. И оживает тоже не по моей воле. Выдержав паузу, Бахтияр объясняет:

— Эта квартира была местом для мыслей. Я ездил сюда часто.

Муж не произносит вслух всего, но я прекрасно ловлю подтекст.

Когда нас у Бахтияра было двое, мы обе сгорали от ревности. И друг друга жгли.

Но ночи он делил совсем не поровну. Только не отдавал предпочтение одной, как каждая из нас думала, а уходил от обеих сюда.

— Ты долго не был ни с ней, ни со мной?

— Я сильно запутался, Нармин. — Он вроде бы не отвечает на прямой вопрос, но отвечает ещё точнее, чем я рассчитывала.

Мы все запутались. Мы может быть до сих пор заблуждаемся, играем в самообман. Но мне никогда еще не было так спокойно и хорошо.

Набрав в грудь достаточно воздуха, я решаю отвечать на правду правдой. Я ни разу полноценно не благодарила Бахтияра за то, что сделал для меня. Я ни разу не делилась с ним отчаяньем, которое, бывало, накрывало, пока я играла на публику смирение.

Но это же неправда. Я ужасно боялась. Я ужасно боялась страшной кары за ошибку юности.

Склонившись, тянусь пальцами к его щекам и сжимаю их в ладонях. Немного глажу, разрешая себе не думать о том, что моя искренность и порывистость могут быть лишними. Губы горят от желания сказать то, что я не говорила:

— Спасибо тебе, что забрал меня оттуда. Мне страшно от мысли, какой могла быть моя жизнь без тебя.

Эти слова пропитаны болью и слабостью. Раньше они легко могли вызвать у Бахтияра злость, потому что это не он виноват в той беде, в какой я оказалась. Но сейчас он принимает мою благодарность, пуская ее под кожу. Я чувствую это. И ответа не жду.

Мои пальцы ручьями стекают по теплой коже, задевая шею. Мелодия, тем временем, сменяется. Я оглядываюсь на проигрыватель. Вернувшись — ловлю Бахтияра за тем же. Наши глаза находят друг друга.

По плечам пробегаются мурашки за секунду до того, как Бахтияр попросит:

— Потанцуешь для меня?

Кивнув, отступаю дальше на ковер.

Желания отказать ему точно нет, а вот страх не пересилить скованность — да.

У нас девушки красиво танцуют. Мужчины любят смотреть. Я хочу дарить Бахтияру радость, но привычка одергивать себя въелась очень глубоко. Меня шатает из крайности в крайность. Сейчас, к примеру, даже не верится, что я так яросно колола Раиля. Час назад — как кошка. Теперь — смущенный ёж.

Но кошкой быть мне нравится намного больше.

Я расстегиваю босоножки и отбрасываю их в сторону. Ловлю глаза глазами, потому что в пол смотреть было бы глупо. Делать вид, что танцую для себя — тоже.

Прихватываю кончиками пальцев нужные мне трели и пропускаю их через первые движение эластичных рук.

Сцепляю лопатки, потому что безупречно ровная спина — то, без чего наши танцы теряют любой смысл, и, позволяя мелодии течь через мои кисти и запястья, пускаю волны по воздуху вокруг себя. Я не профессиональная танцовщица, но музыку люблю безумно.

А ещё я прекрасно помню, как Бахтияр смотрел, когда я танцевала. Пять лет назад. Совсем недавно.

Сегодня — точно так же.

Пристально и неотрывно. Я рисую в воздухе узоры, выдерживаю его взгляд, а потом сама же его разрываю. Набираю храбрых оборотов и подхватываю ткань, оголяя щиколотки так, будто он раньше не был удостоен чести их видеть.

Мой муж следит за танцем сосредоточенно, даже не пытаясь контролировать лицо, подбадривать меня или улыбаться.

Я танцую о недоступности и цене чести. Его взгляд все сильнее источает собственничество и похоть.

Неловкость испаряется, оставляя после себя одно только желание быть для него всем.

Гордость пронизывает из-за того, как внимательно он "ведет меня" поворотом головы по комнате, куда бы мне ни вздумалось ускользнуть.

Муж изредка тянется за стаканом и делает глотки, я тоже чувствую, что горло сохнет, но нуждаюсь не в воде.

Кожа трется о ставшее колким кружево. Волосы щекочут плечи и спину, отдаленно напоминая чужие прикосновения. Голову заполняют мысли, которые, я уверена, отражаются во взгляде.

Бахтияр ловит меня неожиданно, а может быть я для этого и подошла на шаг после череды игривых "побегов".

Его руки сжимаются на моей талии и толкают вниз. Я сажусь верхом на бедра, в секунду ощутив степень мужского желания. Сама хочу его не меньше. Музыка продолжает заливать комнату, а я трусь промежностью о его пах и подаюсь лицом к лицу.

Широкая ладонь ползет по моему бедру, оголяя его и сильно сжимая. Вместе с дыханием из меня выходит дрожь, а сладкое предвкушение растекается по комнате вместе с музыкой.

Я трогаю его плечи и, качнувшись, касаюсь губами губ. Меня ведет от запаха крепкого алкоголя, а может быть совсем не из-за этого.

— Тебе нравится, как я танцую? — Очевидно, что да. Я всегда это знала, но никогда не думала, что захочу получить подтверждение.

Что быстрый кивок доставит мне дикое удовольствие. Что удовольствием будет вибрировать тело и насыщать кровь желанием.

— О чем ты думал, когда я танцевала пять лет назад с Марьям-ханым?

— Что скоро ты будешь моей.

— А на свадьбе? — Я продолжаю ходить по острию, а Бахтияр меня не тормозит. Его голос обретает явные нотки хрипотцы, когда отвечает:

— Что даже когда ты моя жена — ты всё равно не моя.

— Я твоя.

Он уже знает.

Мы по взаимному молчаливому согласию оттягиваем момент, когда сорвемся. Я всё откровеннее трусь о бугрящуюся ширинку. Бахтияр контролирует мои движения, больно сжимая бедро. Дыхание частит. Мои губы горят, а его манят.

Пальцы ползут по шее и трогают волосы на мужском затылке.

Взгляд Бахтияра спускается от моих глаз к губам и едет ниже.

Он скатывает бретельки платья с моих плеч и снимает ткань с груди. Когда смотрит обратно — его радужки горят голодным нетерпением. Не знаю, на чем мой муж держится, сохраняя здравомыслие, когда спрашивает:

— Я оставлю свет? — Потому что я не держусь ни на чем, а быстро киваю. Может быть, потому что мы всё ещё празднуем его День рождения, а может быть, потому что я сама не хочу выключать.

Подавшись к его уху, задеваю вершинками груди ткань рубашки. Я настолько возбуждена, что даже это вызывает сильную пульсацию между ног. Единственное, чего я правда сейчас боюсь — разрядиться слишком быстро и утратить чувствительность. Остальное — тлен.

Задевая мочку, спрашиваю:

— Я слышала, мужчинам нравится, когда им делают приятно ртом. Ты хочешь? Я могу попробовать.

Ладони мужа сжимают мои ягодицы, освободив их от ткани и раздвигают, сильнее раскрывая между ног. Он заставляет всё быстрее тереться чувственными точками о напряженный пах. С ума сводит, разжигая.

Я жду ответа, совсем не боясь. Я хочу дать ему столько же, сколько он дает мне.

Извернувшись, Бахтияр ловит губами губы и отвечает:

— Я всё хочу, но сейчас у меня терпения не хватит.

Потому что я красиво танцую?

Самодовольство звенит струной.

Я киваю, принимая отложенный отказ, но соврала бы, сказав, что испытываю облегчение.

Раньше любые инициативы Бахтияра в том, чтобы сделать нашу интимную жизнь более разнообразной и развязной, вызывали во мне тихий протест, теперь я не просто привыкла к этому, а сама испытываю потребность узнать о сексе всё.

С ним я тоже всё хочу попробовать.

Мы вместе стаскиваем бретельки платья с моих предплечий, чтобы они не сковывали движения рук.

Платье остается смятой полосой шелка и кружива на животе.

Я расстегиваю ремень брюк. Бахтияр — пуговицу и ширинку. Возбужденный, толстый член выстреливает из-под боксеров. Я размазываю каплю по головке и скольжу вниз кулаком, отмечая, как сильно сжимаются челюсти Бахтияра. Приподнявшись, направляю ствол в себя.

С дрожью насаживаюсь на член сантиметр за сантиметром, наслаждаясь тем, как сильно он растягивает изнутри.

Из моих глаз сыплются искры, дыхание учащается, всё тело наливается неутолимой жадностью, а ладонь Бахтияра ложится на мой затылок и тянет губы к губам. Я ловлю сорвавшееся с них:

— Скажи ещё.

— Что, джаным? — И чувствую, что угадываю с первого раза, прокатывая сладкое слово на языке. Там оно сорвалось с губ непроизвольно. Здесь я неистово хочу его повторять. — Мне с тобой хорошо, джаным. Это сказать, джаным? Мне никогда не было так хорошо, как сейчас с тобой. — И да, меня тоже это будоражит, но очень нравится. Наша жизнь сейчас напоминает ожившую сказку.

Я начинаю двигаться вверх-вниз, он — глубоко и влажно меня целует.

Я сама кладу его руку себе на грудь и без слов прошу мять. Он смотрит вниз, когда пытаюсь сделать волны тазом. Не знаю, откуда мысль, что так будет безумно приятно, но это чистая правда. И это служит для меня подтверждением, что супружеский секс — это самое органичное и логичное, что только могло между нами случиться.

Мои колени разъезжаются шире, бедра дрожат, я вжимаюсь лбом в мужской лоб и получаю удовольствие от того, как напряженно он смотрит вниз. Двигаюсь все быстрее. Облизываю пересохшие губы. Шепотом признаюсь:

— Я сейчас кончу…

Сквозь пелену собственного удовольствия не до конца различая его лицо, но чувствую, что он ужасно напряжен.

Возбужден настолько, что это можно спутать со злостью. Без предупреждения и очень резко меняет нашу позу, не дав разрядиться.

Сняв меня, ставит коленями на диван. Упирает основания моих ладоней в спинку и тянет бедра назад. Я не успеваю вдохнуть — а член уже снова врезается сзади. Вскрикиваю и протяжно стону, а Бахтияр двигается внутри, разгоняясь сильнее. Ему было хорошо, но моих сил пока что мало. Он может врезаться сильнее и проникать глубже.

Я откидываюсь на широкую грудь, закрываю глаза и считаю удары, каждый из которых подбрасывает меня высоко-высоко, а мужские пальцы ползут по шее. Трогают подбородок, тянут вниз, приоткрывая мой рот.

Он ведет подушечками по нижней губе и я не могу обуздать порыв обхватить фалангу. Он проталкивает пальцы между зубов, я смыкаю губы и, скользнув по ним языком, начинаю посасывать. Это изнутри взрывает наслаждением из-за позволенной между нами порочности.

И его тоже очень сильно заводит: разбухший член становится толще. Я представляю, что обхватываю губами его.

Толчки внутри наращивают темп, становясь грубыми и безжалостными. Сила моего желания делает бедра невыносимо влажными, а свободная ладонь Бахтияра пытается обхватить сразу обе колышущиеся в такт груди.

Оргазм сбивает меня с ног сильным ударом. Я царапаю диванную спинку и протяжно стону, пока пальцы Бахтияра размазывают слюну по моему подбородку.

Обрывками мелькает, как падаю локтями на диван, что сильные руки дергают мои бедра вверх и после серии мощных ударов внутри становится горячо.

Мы падаем на диван. Бахтияр чудом (а может не им совсем), оказывается снизу. Я — на нем.

Хочу что-то сказать, но язык отказывается ворочаться.

Снова начинаю слышать музыку и потрескивание ненастоящего камина.

По моим волосам вниз нежным движением спускаются те же пальцы, которые совсем недавно мяли тело, брали жестко и без сожаления, а теперь прихватывают кончики прядок и легонько игриво подергивают.

Как там, при Раиле.

Я запоздало заливаюсь румянцем, который прячу у Бахтияра на груди.

Теперь-то уже не усомнишься, что он делал со мной глазами весь этот вечер. Каждую минуту. Каждый вдох.

Наша жизнь совсем незаметно превратилась в одну сплошную сладкую прелюдию.