Глава 48

Нармин

Открыв глаза в новой для себя спальне, я позволяю сознанию медленно обрести трезвость. Глазам — изучать предметы, на которые мне плевать было вчера.

После ленивого изучения серо-воздушной комнаты с темным дубовым паркетом, мой взгляд прикипает к столику, на котором стоят красноречиво разложенные резные нарды.

Мое голое бедро давит к постели тяжелая мужская рука.

Бахтияр беспробудно спит, а мне становится сложно сдержать легкомысленный смех. Но всё, что я себе позволяю, это широкая улыбка.

Оказывается, настоящий азербайджанец вполне может заснуть, не доиграв партию в нарды. Всё может настоящий азербайджанец, если очень хочет.

Качаю головой, вспоминая, как ночью мы с Бахтияром резались над этой доской. Были моменты, когда я готова была перевернуть стол, потому что он правда мастерски умеет подкручивать кости, но закончилось всё мировой. Посреди партии, не за столом, а в кровати.

Ой, Аллах, сколько же раз он обводил меня вокруг пальца! Ты один это знаешь!

Но ведь я на него за это совсем не злюсь.

Сняв с себя руку мужа, порывисто целую ладонь и выскальзываю из кровати, потому что Бахти может спать ещё долго, а я — уже нет.

Нахожу чистую мужскую футболку в комоде и одалживаю ее у хозяина, не спросив.

Долго привожу себя в порядок в его ванной комнате, отмокая в душе и перебирая пальцами немногочисленные баночки. А ещё рассматриваюсь и примеряю комнаты на себя. Хотела бы я жить здесь? И да, и нет.

Ни одна квартира не сравнится с домом. Ни один балкон не заменит сад. Но я могла бы переехать, если он скажет.

Если так мы будем проводить вместе ночи без исключений — без своих роз я уж как-нибудь переживу.

Я не рискую включать фен, поэтому из ванной возвращаюсь в спальню с рассыпанными по плечам влажными волосами.

Любуюсь спящим Бахтияром и силой заставляю себя пройти мимо кровати, а не улечься обратно под уютный бок.

Пальцы тянутся к шашкам на доске и ведут по застывшей в вечности партии.

Когда доиграем — неясно. Да и будем ли мы вообще доигрывать? А ночью и ругались, и спорили, и дразнили друг друга.

Это было так прекрасно.

Всё с ним так прекрасно...

Моя память сейчас самой же напоминает ожерелье, на которое одно счастливое воспоминание нанизывается за другим, словно жемчужины. Я сама завидую тому, как живу.

А наглые пальцы тем временем сцапывают кости и я усердно трясу их в кулаке. Подкручивать этой ночью Бахтияр меня тоже учил.

Так что загадаем, Нармин-ханым?

Если две пятерки — то к следующей весне вы с Бахтияром будете уже родителями?

Мне так этого хочется, что внутри поднимается волна греховного азарта и в то же время такие искренние священные мольбы.

Но, так и не бросив кости, возвращаю их на место, потому что с этим шутить нельзя. И ставки ставить на такое тоже.

Нужно искренне хотеть, стараться и просить Аллаха.

Я прошу каждый день.

Выхожу в коридор, больше не глянув на доску, переживая трепет и раздрай.

Я чувствую себя нагло, но в то же время по-детски счастливо, с любопытством обходя комнаты. При дневном освещении гостиная уже не кажется таинственной, а диван отлично помнит наш жаркий секс. И я помню. И ни секунды не стыжусь.

Прохожу по приятно щекочущему пятки ворсу в кухню, которая выглядит безупречной, в первую очередь, потому что не обжита. Здесь нет хозяйки, зато есть почти всё необходимое.

На столешнице стоит современная кофемашина, но я все равно открываю полки одна за другой, потому что хочу найти турку.

Успех сегодня на моей стороне. После турки я так же быстро и легко нахожу сам кофе, специи, даже ручную кофемолку.

Слыша шевеление в спальне, ускоряюсь.

Делаю каждое из действий, сопровождая их добрыми намерениями и пожеланиями. Я испытываю к Бахтияру такой силы благодарность, что внутри чувства не держатся.

В девятнадцать тоже не держались, но другие. И кофе ему я тогда варила тоже, но не так.

Добавляю в турку кардамон и корицу. Сняв с огня, замираю взглядом на оседающей пенке.

По рецептуре сюда бы ещё щепотку соли для баланса вкуса, а кофе на сахаре вообще нужно готовить иначе, но есть в этой жизни что-то намного важнее рецептуры.

Я уже слышу шаги по коридору, а дрожащие пальцы тянутся сначала к солонке, чтобы отправить в турку щепотку. Потому что жизнь со мной никогда не будет абсолютно сладкой.

А потом ложка за ложкой сыплю в кофе сахар. Так много, чтобы зубы свело.

Потому что я буду стараться подарить ему столько сладости, насколько смогу.

Порчу вкус, но от души.

Оглядываюсь резко, когда Бахтияр тихо прокашливается в дверном проеме.

Он всё ещё немного взъерошен ото сна, но выглядит довольным. Улыбается, сложив руки на груди. Наклоняет голову. В его глазах читается лукавство. Оно же зажигает мои.

— Разбудила?

— Нет. На запах пришел.

Бахтияр отталкивается от косяка и надвигается, как одна большая неизбежность. Спрашивает:

— Кофе поделишься? Пахнет вкусно.

— Я тебе и варила, — ни секунды не вру, осторожно переливая из турки в маленькую чашку.

Черная гладь парит. Кофейная пыль медленно оседает. Я протягиваю Бахтияру блюдце, на котором мелко дребезжит ложка.

Заметив это, муж слегка хмурится и выстреливает взглядом мне в лицо:

— Что с руками?

— Всё хорошо.

Убедившись, что он держит, я прячу ладони за спину и отступаю.

Он не обязан пить тут же. Он в целом ничего мне не обязан, но его не пугает ни температура, ни возможная горечь.

Прихватив чашку за ушко, Бахтияр несколько раз дует и делает глоток.

Я слежу, не дыша.

Хочу стать кофе и прокатиться вкусом согласия на его языке. Я хочу, чтобы он меня понял.

Задержав жидкость во рту на несколько секунд, Бахтияр с трудом глотает. Снова набирает обжигающую жидкость в рот и задерживает кофе на языке. Ему нужно проверить, а у меня сердце внутри не помещается от переизбытка чувств. Не выдержав первой, спрашиваю:

— Вкусно? — Вроде бы вся из себя такая смелая, храбрая, ничего не боящаяся, а у самой голос дрожит и срывается.

Бахтияр отставляет чашку и шагает на меня. Мои руки взлетают на его шею. Тело впечатывается в его тело. Он прижимает меня крепко и целует со вкусом сладкого кофе в губы.

— Вкусно, Нармин. Очень вкусно. Я вкуснее кофе так и не пил.

Поводов для слез и сентиментальности нет. В моей жизни сейчас все бесконечно хорошо, но они все равно собираются в глазах и срываются с губ всхлипом облегчения. Я прячу лицо от Бахтияра, уткнувшись в его шею.

Мы стоим в обнимку долго и ничего больше друг другу не говорим.

При свете это всё сложнее, но я не жалею ни об одном своем признании ни ночью, ни утром.

Отпустив его, всё равно прячу глаза из-за смущения, потому что ранимой быть сложнее, чем дерзкой. Но никто не знает обо мне больше, чем Бахтияр.

Никому я так сильно, как мужу, не доверяю.

* * *

Бахтияр проснулся раньше, чем был готов. Это чувствуется по медленным движениям и таким же словам.

Сев за остров, муж пьет кофе. Не сразу вспоминает, где и что у него лежит. Он элементарно толком этого не знает, поэтому в какой-то момент я перестаю мучить Бахти расспросами и сама нахожу всё, что нужно для простого завтрака.

Его можно было бы заказать, но мои руки хотят действий. Голова взрывается.

Через двадцать минут я варю ещё один, уже обычный, кофе. И мы садимся завтракать с видом на город.

На мою простую еду Бахтияр набрасывается с аппетитом. Откуда-то из горла у него время от времени даже вырываются очень милые звуки удовольствия. Это приятно почти так же, как чувствовать его удовольствие в сексе.

Я всегда знала, что готовлю вкусно.

И любовница, кажется, неплохая.

Повезло тебе, Бахтияр-бей?

Да нет, Нармин. Это тебе повезло.

Утолив первый аппетит, муж откидывается на спинку кресла и пьет кофе, смотря на горизонт.

Видно, что в его голове уже вовсю плетутся мысли, но заданный вслух вопрос становится для меня неожиданным:

— Когда сдашь на права, захочешь машину, Нармин-ханым?

Я теряюсь, потому что об этом не думала. Мне просто хочется как можно больше уметь. Стать похожей на Марьям-ханым, но остаться при этом собой. Пожимаю плечами, а Бахтияр переводит взгляд от окна на меня.

— Я просто думаю, что трафик в Баку напряженный. Буду волноваться.

— Считаешь, я буду плохим водителем? — Во мне столько эмоций, что я даже обидиться умудряюсь. Только надолго с ним никак не получается.

— Нет. Но пока ты научишься — я поседею.

Он говорит о заботе, и в моей душе его слова отзываются уже не протестом, а настоящим теплом. Но я все равно люблю с ним препинаться, поэтому цокаю языком и взмахиваю рукой. Он улыбается, потому что тоже это любит.

— Со мной езди. Вообще ты мог бы и в ученицы меня взять. Сам водишь, а жену твою кто учит?

Я бросаю ему вызов, ходя по лезвию. Мне нравится подогревать огонь между нами, но и обвинять его всерьез я никогда не стала бы. Вместо того, чтобы защищаться, Бахтияр улыбается мягко и клонит голову:

— Там, где я жену учу, она быстро всему учится. Не придерешься. — Его губы расползаются, оголяя белоснежные зубы, а я вспыхиваю, как треснувший соком гранат, отдавая мужу очередное очко в бесконечной игре своенравной Нармин и горделивого Бахтияра.

Решившись, меняю тему резко. Как пластырь рву:

— Ты знаешь, когда в следующий раз уезжаешь? — Потому что с каждым разом мне всё сложнее его отпускать. Я долго настраиваюсь, но всё равно потом тоскую.

Настроение Бахтияра тоже меняется. Он становится серьезным.

Выдерживаю задумчивый взгляд, пока Бахтияр не отставляет чашку и не манит меня к себе.

Я быстро перебираюсь со своего кресла к нему на колени. Футболка задирается по бедрам, а под ней — ничего, но смущаться давно уже поздно.

Бахтияр смотрит на меня, поглаживая бедро пальцами. Пока блуждает по лицу — молчит. Когда фокусируется на глазах, спрашивает:

— А ты как хочешь? Пораньше уехать или попозже?

Это очень простой вопрос и у меня на него есть ужасно искренний ответ, но обидой колет мысль, что он даже в шутку может думать, что я по нему не скучаю.

Не дожидаясь, Бахтияр признается:

— Я говорил с отцом, Нармин. Мы закончили два проекта. Теперь я хочу больше времени проводить в Баку не наездами, а полноценно. Чаще бывать дома. В принципе почувствовать, что у меня есть дом.

Импульсивное:

— Со мной? — срывается с губ самопроизвольно.

Я розовею, а Бахтияр улыбается. Его ладонь скользит от моего лба вниз по волосам.

— А ты как хочешь? С тобой?

А ты думаешь я кому-то еще кофе сладкий делаю?

Гашу детский протест за секунду. Ему нужны от меня слова. Я дам.

— Мне не нравится провожать тебя надолго. Я не хочу бесконечно отвыкать от тебя и заново привыкать. Да. Я хочу, чтобы ты был со мной.

— Смотри, как бы не надоел…

Он вроде бы шутит, но я вдруг так злюсь на него! Сжав щеки, тяну на себя. В губы вычитываю:

— Глупостей не говори, Бахтияр. Аллаха не зли…

— И жену.

И жену.

— Если надоешь, я тебе сама скажу. Да и ты мне ребенка обещал. Где? — Совсем осмелев, позволяю себе наглое, а ещё абсолютно беспочвенное, обвинение. Бахтияр на него отвечает легкой улыбкой. Оправдывается:

— Я стараюсь, Нармин.

Но я уже никак не заторможу. Снова фыркаю и в губы требую:

— Старайся лучше, значит. Это мне одной надо?

— А это я ночью просил отстать? — Сама я ему кровь сворачиваю от души, а когда он просто вспоминает мои же слова — возмущенно охаю и пытаюсь спрыгнуть с рук.

Встать у меня получается, но далеко уйти — нет. Бахтияр ловит, прижимается сзади и удерживает. Шаг за шагом подталкивает к дивану.

— Ты мне тоже много обещала, Нармин-ханым. Помнишь? — Помню, конечно. И во рту становится сухо от волнения, а руки Бахтияра пробираются под футболку. Пальцы остро щипают сосок. Губы трогают за ухом. Зубы прихватывают кожу и по телу прокатывается ток. — Я соберу с тебя все свои долги, Нармин-ханым.