Глава 50

Нармин

Эта ночь оставляет в моей душе неизгладимый след, но я никогда не назову ее особенной. Она… Черная.

Странная. Вязкая. Магическая. Но магия — это запретное колдовство, за которым стоят шайтаны.

Я помню ночь обрывками. Скорее ощущения и вспышки, чем полноценное развитие событий. Мы были липкие от пота и обезумевшие от усталости, но голодными настолько, что остановиться не могли. Какие-то… С ума сшедшие. Сама ночь — сумбурная и страстная. Простыни смяты. Подушки сброшены на пол. Мы тоже падали, но это нас не останавливало.

Той ночью мы будто бы превратились в зверей. Мы не любовью занимались, а по-настоящему сношались. Я то скулила и пыталась отползти, то умоляла делать это со мной еще жестче, быстрее, грязнее.

Я понятия не имею, когда удовольствие переросло в боль и снова стало чистым. Я не помню, сколько это длилось и когда провалилась в сон. Я только еле разлепила утром глаза.

В горле саднило и дико пекла жажда. Кожу стянула слюна и сперма. Саднил даже затылок из-за степени натяжения волос, когда он вбивался сзади. Мы с Бахтияром вдвоем довольно аккуратные, а тут… Следы наших жидкостей везде. Ужасно ломит виски, в теле — слабость. И хочется… Отмотать время вспять.

Я встаю с кровати первой, превозмогая сопротивление опустошенного тела и выжатой до последней капли души. Подбираю с пола пустой флакончик и вместе с ним ухожу в ванную.

Мы с Бахтияром и до этого были друг с другом настолько откровенны, насколько это в принципе возможно, я открывалась день ото дня, но этот эксперимент ломает меня не физически, а морально.

Я чувствую, что так делать было нельзя. И повторять я совсем не хочу.

Изучаю себя в зеркале, то там, то здесь обнаруживая бордовые отпечатки пальцев, а ещё засосы и следы зубов. Я помню, как бы стыдно ни было, что такие же оставляла на его теле. Были моменты, когда я и сама не понимала: мы боремся или отдаемся друг другу. Помню только, что любое мое сопротивление вело к тому, что он сильнее разгорался.

Мой взгляд опускается на бутылочку. Я беру ее с мраморной столешницы под раковиной и внимательно изучаю.

Что мы выпили, Аллах? Что мы, шайтан тебя дери, выпили, Бахтияр-бей Теймуров?

Но ответа нет.

Только терпкий запах, который я чувствую, поднеся сосуд к носу. К горлу в ту же секунду подкатывает тошнота и хочется опустошить и без того схлопнувшийся желудок.

Отставив баночку назад, шагаю под душ и включаю сильный напор.

Я пытаюсь смыть с себя зелье и опьянение, но оно всё ещё в крови — я чувствую. Мою голову трижды. Тело намыливаю пять раз. Возвращаться в спальню боюсь.

Внутри селится странное чувство: я верю Бахтияру, но я совсем не понимаю, что мы с ним сделали.

Когда он стучится в ванную и спрашивает:

— Нармин, у тебя все хорошо? — Меня кипятком окатывает от одного только звука его голоса.

Всё, что мы делали ночью, мы делали вместе, но сейчас мне кажется, что я обращусь в пепел, если ещё хотя бы раз посмотрю ему в глаза.

А ещё сердце сжимается из-за того, что его голос сквозит неприкрытой тревогой. Я не могу на него злиться, потому что сама согласилась, но и делать всё, что он хочет, я тоже не могу.

Сжимаю злосчастный флакон в кулаке и выхожу, сообщив паркету:

— Ванна твоя.

Чувствую, как Бахтияр провожает меня взглядом. Ему тоже, видимо, дурно. А на контрасте с ароматными гелями, в спальне до ужасного пахнет диким, бешеным сексом.

Я быстро подхожу к окну и открываю его. На проветривание — мало. Распахиваю полностью и сама втягиваю в себя свежий воздух полной грудью, в которой сейчас сердце самоотверженно таранит ребра.

Только услышав, что Бахтияр закрыл дверь в ванную, замахиваюсь и швыряю флакончик куда-то в сад. Резко разворачиваюсь и подхожу к кровати. Сдергиваю наволочки с подушек. Снимаю пододеяльник и тяну на пол простыню, зная, что этого мне тоже будет мало, чтобы смыть морок.

Хочется поменять и матрас, и кровать. Снести стены. А в голове раз за разом повторяется: если бы я знала, что это со мной сделает, отказалась бы.

Я не понимаю, что мы обнажили.

Мысль о том, что муж скоро выйдет из душа и нам придется разговаривать, уже пугает, а не радует, как было все эти дни и недели. Я пытаюсь успокоиться, но меня ломает.

Гранатовые цветы. Мед. Цветы селагинеллы.

Что такое селагинелла? Что она делает с людьми?

Я «встречаю» Бахтияра, стоя в дальнем углу комнаты. Он жалеет меня и выходит из ванной хотя бы полностью одетым. Я же по-глупому туже стягиваю воротник халата на груди. Боюсь смотреть в глаза, но на первое же сиплое:

— Нармин, — откликаюсь.

Проваливаюсь в знакомые до боли карие глаза и лечу в бездну. Я не понимаю, ночью на меня смотрели эти же глаза или другие? Зачем нам был дурман? Скажи, зачем?

Между бровей Бахтияра все отчетливее виден залом. Я пытаюсь держать себя в руках, но дыхание сбивается. Из горла вырывается странный булькающий звук. Ничего ужасного не произошло, но я хочу разрыдаться. Он просит:

— Иди ко мне, — протягивая руку. И я срываюсь тут же.

Влетаю в его объятья, испытывая удовольствие из-за того, как он ногой пинает постель ещё дальше. Я дрожу и моя дрожь передается ему. Он пытается её гасить, обнимая всё крепче, а еще мягко прижимается губами, которые ночью терзали. Трогает виски, волосы, лоб. Садится на край кровати и тянет меня к себе на колени.

В моем горле пробка из невысказанных слов, но я немею.

Запах и дух, которые, казалось, навечно здесь, потихоньку выветриваются вместе с выброшенным флаконом. В волосах путается опасный вопрос:

— Тебе плохо?

Но я не могу врать, поэтому киваю. Да. Мне очень плохо. Потом мотаю головой, потому что мое состояние нельзя описать таким простым словом. Мне хуже, чем плохо. И лучше, чем было когда-либо.

Этой ночью я была с ним такой, как если бы морали не существовало. И он тоже. И мы… Страшные в своей страсти и похоти.

Этой ночью я готова была с ним умереть.

Но утром его нежность снова такая понятная и привычная. И я снова становлюсь в его руках нагретым пластилином.

Бахтияр проезжается по раздраженной шее и подталкивает мой подбородок навстречу своему лицу. Я смотрю в ответ и не могу вдохнуть. Он просит:

— Говори…

И я тоже прошу:

— Давай больше не будем. Никогда.

Я не готова к его сопротивлению или уговорам, но когда Бахтияр кивает и обещает:

— Никогда. Ты права. — Я не могу сдержать чувств. Обнимаю за шею виновника своих эмоций и спасителя от них же. Жмусь, нуждаясь в нем в эту секунду сильнее, чем когда-либо. Нет ничего страшнее, чем разочаровать любимых. Я не готова терять голову настолько.

— Прости меня, Нармин. Я не знал, что это будет... Так.

* * *

Провожая Бахтияра в город, я продолжаю испытывать неловкость. Она понемногу утихает, а потом снова накатывает.

Я всё так же не понимаю, что мы сделали. Я боюсь, что когда-то это выйдет нам боком. Нахожу флакон в саду и закапываю его в землю так, чтобы никто не нашел. Я очень боюсь, что именно эта ночь принесет нам ребенка. Но так ли это — не знаю.

Дни идут за днями. Мы с Бахтияром не занимаемся любовью, потому что… Кажется, вдвоем боимся. Между нами было слишком. Между нами было уже не по-людски.

Мы ложимся в кровать и просто засыпаем.

Впервые это снова случается на исходе второй недели перерыва. Впервые никто из нас не делает вид, что устал и хочет просто спать. Мы смотрим друг на друга, лежа лицом к лицу каждый на своей подушке.

Бахтияр даже не знает, что те я выбросила. И матрас у нас уже новый.

Синхронно моргаем и синхронно же друг к другу тянемся. Трогаем губами губы. Я проезжаюсь подушечками по колючим вискам. Раскрываем рты. Я переворачиваюсь на спину и помогаю снять с себя белье. Бахтияр — сверху, стягивая боксеры. Мы занимаемся любовью медленнее, чем обычно. Осторожно и чрезмерно скромно. Мы даже одинаково, кажется, не уверены, что достигнем оргазма. Слишком… Страшно сорваться в ту же бездну чувств.

Мы бесконечно напряжены, но в одну секунду в темечко бьет, я расслабляюсь и снова дышу. Я не нуждаюсь с ним в чем-то сверхчувственном, я хочу его без допингов и приукрас.

Этот секс становится таким, как мог бы быть наш самый первый — скучным и правильным. Он нужен нам, чтобы вернуться на свою колею, с которой нас снесло экспериментом.

Мы снова учимся шептать друг другу нежные слова. Мы трогаем друг друга. Гладим. Даже голову мы теряем вдвоем.

Отрава неизвестного мне зелья окончательно испаряется из крови только сейчас.

А через еще неделю ко мне в гости приезжает Марьям-ханым с дочками, чтобы отметить наступление настоящей жары в бассейне.

Девчонки плещутся, а мы с Марьям наблюдаем за ними с шезлонгов. Пьем домашний лимонад и болтаем обо всяком.

Я загуглила, что такое селагинелла. Это декоративное травянистое растение. У него нет цветков. Оно не цветет. Вообще.

В цепкий трепет недовыясненных вопросов затягивает резко, а выныриваю я, как из-под воды, слыша бодрый вопрос:

— А вы с Бахтияром уже пробовали Сон джинна?

Марьям-ханым спрашивает легко и без смущения. Я еще не уточнила, о чем речь, но вместе с дуновением ветерка по плечам уже бегут мурашки.

Наш «эксперимент» давно позади, но из головы его выбросить я окончательно так и не смогла. Стараясь контролировать голос, спрашиваю:

— Что это? — А сама слишком четко вспоминаю терпкий запах и вкус невыносимой страсти, которой очень подошло бы именно это название.

— Афродизиак. Какое-то шаманье зелье. — Марьям-ханым легкомысленно взмахивает рукой, а мои ладони потеют. — Бахти с Самиром были в Салале. Дураки такие, их уговорили посетить шамана. Он дал им по бутылочке. Вы с Бахтияром пробовали?

Я не могу ответить, а Марьям смотрит на меня легко и с интересом. Мы обычно не обсуждаем такие темы, но сегодня я киваю.

— А вы?

Она кривится и отмахивается.

— Да. Но какая-то бессмыслица.

— Почему? — Подруга устремляет взгляд на дочек, не торопясь отвечать, а меня изнутри разъедает тревога и возбуждение.

Повернув голову ко мне, Марьям спрашивает:

— Бахтияр рассказал тебе легенду?

— Нет. Какую?

— Шаман пообещал им, что настоящее действие раскроется только для предназначенной пары. Для тех, кто друг для друга — кадар. — По коже рассыпаются искры, вспыхивая на плечах и сбегая вниз по рукам и спине. Меня снова утягивает в черную воду. Я захлебываюсь, а Марьям продолжает: — Зелье снимает ограничения человеческой оболочки. Мы всю жизнь учимся держать животное на цепи: воспитанием, религией, стыдом, страхом, запретами. А это зелье цепь снимает. Но такие пары — редкость, и слава Аллаху. Между ними может быть и лютая ненависть, а не только любовь, но судьба у этих людей одна. Да даже если любовь, такая далеко не всем нужна. Другие люди могут выбирать, а эти... Впрочем, я всё равно в это не верю. Сразу сказала Самиру, что это шаманский маркетинг. Так и вышло. Троих детей родили, шестнадцать лет вместе, а ничего не почувствовали. Ждали… Ждали… А секс как секс, — она пожимает плечами, разводя руки в сторону. — Только голова утром трещала. У вас тоже?

Я не сразу осознаю, что Марьям-ханым задала вопрос и ждет ответа. В голове всё еще вихрем проносятся её слова. Внимательная подруга хмурится и тянется ко мне, хочет тронуть лоб, я дергаюсь.

Пытаюсь взять себя в руки, но как? Хватаю холодный стакан с лимонадом и пью залпом, гася пожар изнутри.

У селагинеллы нет цветов. У нее нет цветов. Но её и так ведь не было, Баха?

Так что мы выпили?

— Так что у вас с Бахтияром? Вы что-то почувствовали?

Пусть я буду гореть в аду за ложь, но делиться правдой не способна. Мотаю головой и заверяю:

— Тоже ничего. Только голова утром трещала, как и у вас. А так…

Получив именно тот ответ, который и ожидала, Марьям улыбается и с тихим: — Ну вот я же говорила: шарлатаны… — Смотрит на своих детей.

А мой взгляд взлетает вверх на окна спальни. Я до сих пор помню всё. Каждую мелочь. Каждую секунду. Нам мешали не только подушки, но и тела, которые мы будто сбросили.

Шаман не обманул.

Я помню нас не людьми.