Глава 53

Нармин

Я не умею злиться на Бахтияра. Еще час назад думала, что это в целом невозможно, а сейчас меня потряхивает из-за стыда, который не удается ни пропустить через себя, как раньше, ни стереть с кожи.

Он разъедает защиту беспечности, обретенной под крылом мужа, но если раньше этот стыд был только моим, то теперь он сопряжен со страхами, на которые я месяцами закрывала глаза.

Что будет, когда эти же слова догонят где-то нашего ребенка?

Что будет, когда Бахтияр устанет слушать о том, кого взял в жены?

Я не хочу, чтобы он разбивал за меня носы. Это только умножает мою вину на миллион. Но и дать ему то, что он заслуживает — честную жену в глазах общества — я никогда не смогу. Никогда.

Это признание порождает бессилие, а бессилие — злость.

Мои пальцы до боли сжимают плечи. Взгляд устремлен в лобовое.

Мы едем домой молча, пока воздух в салоне Роллс-Ройса потрескивает из-за надвигающейся грозы и взаимно не высказанных слов.

Бахтияр жмет на газ сильнее обычного, я дышу громче, чем привыкла.

Когда сердце снова проваливается в отчаянье, дергаю голову в сторону мужа и тихо корю:

— Это не выход. Не стоило.

Бахтияр отлично меня слышит. Резкий поворот головы и уже в меня врезается жесткий взгляд. Остаточный или адресованный лично мне — загадка.

— А я спрашивал? — Грубость хлещет плетью, но по-настоящему меня добивает истина, что причина случившегося не в нем, а во мне.

Всегда была и будет во мне.

Силой выталкиваю из себя:

— Я не обращаю на такое внимание, если…

Не дослушав, Бахтияр перебивает:

— Это часто?

Сердце тарабанит в ушах и висках. Я даже думать не могу о том, чтобы мы сейчас ехали в аптеку и делали тест на беременность.

Я поверила в чистоту и красоту нашей новой попытки, но реальность отлично умеет напоминать о себе.

Нет, Нармин. Ты не прощена и не будешь. Твое клеймо продолжает светиться на лбу.

Бахтияр ждет, а мне сложно заставить язык ворочаться.

— Что часто?

От заострившихся скул вверх прокатываются волны. Бахтияр чеканит:

— Ты поняла вопрос. Это часто?

Ответ снова получается тише, чем я хотела бы:

— Я живу так пять лет, Бахтияр. Поверь, я знаю, как лучше...

Он не верит.

Мы разлетаемся взглядами и вдвоем упираемся в яркую дорожную разметку. Поразительно, как по лобовому стеклу при этом не бежит изморозь или трещины.

Тема жизни после сорванной свадьбы все это время зияла между нами черной дырой. Мы танцевали вокруг нее, делая вид, что это красивое бездонное озеро, а это всё та же липкая, горячая, несмываемая смола позора.

Дорога домой получается нервной и ужасно давящей.

Как только автомобиль останавливается под навесом, я дергаюсь к ручке, чтобы сбежать.

Мне плохо. Перед глазами всё еще мелькают картинки со свадьбы.

Бахтияр вышел из себя. Что бы Рашид ни говорил, опускаться до рукоприкладства было нельзя.

Я даже не знаю, что хуже: услышать очередное в своей жизни «шлюха» или снова окунуть Бахтияра в скандал.

Какой уже по счету?

А может быть стать главной героиней сплетен, которые будут нести тебя на руках ближайший месяц или год?

Завтра об этом узнают Аскер-муаллим и Лейла-ханым. Рано или поздно даже самый терпеливый в мире Аскер-муаллим меня за все это возненавидит...

Но как ты видела себе ваше будущее, Нармин? Признайся…

Ты думала, это не повторится?

Вот дура, если так!

Дверь открывается, но спрыгнуть на землю, не дожидаясь галантной помощи мужа, я не успеваю.

Пальцы Бахтияра смыкаются на моем локте. Он делает это грубее, чем я успела привыкнуть. Поворачиваю голову и вскидываю взгляд, чтобы снова прочесть в его глазах раздрай и злость.

Я не знаю, насколько он злится на меня, но желание защищаться вперемешку с истиной, что защититься от правды невозможно, делают меня бессильной и отчаянно злой в ответ.

— Чего ты ждала? Я должен был проглотить оскорбление? Улыбнуться? Работу предложить?

Мы ни разу с Бахтияром не ругались, будучи в браке. Я в целом решила, что жить буду так, как он для нас определит, но сейчас муж спрашивает и я не могу придержать язык за зубами:

— Это бессмысленно. То, что ты делаешь, абсолютно бессмысленно… Они меня такой считают. Все, кто хочет, вправе считать меня такой. Понимаешь? Я пошла против традиций, которые невозможно сломать. Ты же тоже считал меня...

Договорить не осмеливаюсь, потому что Бахтияр опасно прищуривается.

А вот когда дергаю руку — его пальцы расслабляются.

Я не чувствую радости освобождения, но придумываю ее себе, ступая каблуками на плитку.

Мне в спину врезается:

— Я поеду проветрюсь.

Киваю, неопределенно махнув рукой.

Наверное, ты прав. Так будет лучше.

Быстрым шагом иду к дому, всё сильнее прижимая основание ладони к ребрам. В костяной клетке в конвульсиях бьется разбившееся о реальность сердце.

Я не представляю, как нам с Бахтияром сегодня находиться рядом. Как ложиться в постель, когда в ушах, и не только моих, бьется то самое слишком быстро забытое «шлюха».

Я ненавижу Рашида отчаянно. Я всем сердцем ненавижу сплетников и мелких душой людей. Но я не помню, чтобы хотя бы когда-то чувствовала себя настолько бессильной рядом с ними, как сегодня.

Он испортил не вечер, а разрушил веру в возможно прожить свою жизнь достойно. Я каждый чертов день пытаюсь делать вид, что достойная жизнь после сорванной свадьбы существует.

Я так сильно пытаюсь поверить, что Бахтияр не думает об этом. Не вспоминает. Что его это не заденет. А сегодня мои воздушные замки рушатся.

Я взлетаю по лестнице и обезумевшей тигрицей мечусь по спальне.

Я не знаю, куда он поехал и из чего состоят его чувства, но ужасно боюсь возвращения.

Вдруг он только сейчас полноценно понял, с какой бедой связался?

Меня пять лет ежедневно унижали взглядами, словами, действиями.

В Баку многим правда плевать, но это не меняет сути. Сути женщины, которую он выбрал как мать для будущих детей.

Я так сильно боюсь, что вот теперь-то он точно это поймет, что к горлу подступают рыдания. К глазам — слезы.

Паника берет верх над разумом. Я одинаково боюсь его приезда и затянувшегося отсутствия.

А ещё я с треском проваливаю единственный значимый в моей жизни экзамен: на звание мудрой жены.

Смываю макияж. Снимаю платье. Накрываюсь одеялом с головой и обещаю себе, что не обижусь, если он останется сегодня в Баку.

Мы поругались? Я повела себя ничтожно?

Из меня никогда не могла бы получиться хорошая партнерша?

Я всё же разрушила свою жизнь тогда, пять лет назад, и у меня никогда не будет настоящего шанса свою вину перед ним искупить?

Когда я слышу хлопок двери и шаги вверх по лестнице, ещё не сплю, но дрожь расходится по телу такой силы, что сама же сильнее пугаюсь.

Бахтияр с шелестом снимает галстук, рубашку и бряцает ремнем, не зажигая свет.

Я сворачиваюсь под одеялом плотным клубком, будто это может сделать меня невидимой.

Но горячие пальцы быстро находят и ловят мою щиколотку под одеялом. Бахтияр дергает вниз, переворачивая меня на спину.

Пробирается под одеялом и ложится сверху. Губ касаются его губы и в ноздри заползает резкий запах алкоголя. Он выпил больше, чем я привыкла. Он всё ещё злой и перевозбужденный. Жадные руки хозяйничают под моей пижамой.

Бахтияр молча забрасывает мои кисти себе за плечи, не интересуясь, сплю я или нет, но мои пальцы бессильно стекают на покрытую жесткими волосками грудь, а потом и вовсе начинают отталкивать.

Он ничего не говорит, только дергает вниз мои шорты, толкает топ вверх. Хищно припав к груди губами, вылизывает её, игнорируя мое частое дыхание.

Вернувшись к лицу, раскрывает мой рот своим и проникает между полусжатых зубов языком.

Я цепенею, а безысходность подступает к горлу.

Я сейчас не хочу. Я не хочу делать это с отголосками чужих грязных слов. С ужасными картинками перед глазами. Но я не понимаю, могу ли отказаться. Да и чего он хочет сейчас: близости или напоминания, за что платит именем и гордостью?

Я так мечтала, что обрету рано или поздно право на светлое чувство, а сейчас я так боюсь его следующих слов!

Пытаюсь увернуться от губ, но Бахтияр не позволяет.

Оттягивает резинку боксеров и приставляет разбухшую головку ко входу. Я боюсь жести. Я боюсь почувствовать себя под ним шлюхой. Я даже кончать боюсь, хотя и знаю, что в таком состоянии точно не кончу.

Я боюсь счастья, которое испытывала с ним все это время, потому что теряю понимание, насколько имею право в целом мечтать о хорошем.

Губы Бахтияра припадают к моей скуле. Он вжимает мое бедро в постель и толкается членом. Мне не больно, но я все равно прогибаюсь, потому что тело сопротивляется так же, как душа, и внутри меня слишком туго.

Широко распахнутые глаза цепляются за темный потолок. Я не способна сдержать дрожь. Он не может ее не чувствовать.

Я просто не смогу сейчас впитать разлившуюся по нашей спальне злость, поэтому жалко прошу:

— Бахти, не надо…

Он давит сильнее и упрямо толкается глубже:

— Мне надо.

Начинает двигаться размашисто и жадно.

Он имеет полное право напомнить себе, зачем ему этот чертов брак, но я срываюсь в слабость.

До боли закушенная щека не облегчает душевных мук. Слезы наполняют глаза и скатываются с всхлипом.

Он тормозит не сразу. Он хочет не тормозить, а мять и брать тело, за которое платит высокую цену именем, честью и гордостью.

Он хочет забыться в сексе, а я не могу им заниматься, когда душа кровоточит.

Шумно выдохнув, Бахтияр останавливается. Его лоб падает мне на плечо. Он громко дышит, а я пытаюсь успокоиться, отвернувшись к окну.

Наш идеальный брак в эту секунду кажется обреченным. Скольких еще он ударит за это? А когда ему надоест защищаться от моих ошибок?

Я жалко оправдываюсь:

— Извини. Может быть завтра?

Чувствуя, как тело на мне каменеет.

Сжав мои щеки и оттолкнувшись, Бахтияр заставляет смотреть на себя. Я не вижу в его глазах ни жалости, ни сострадания. Справиться со злостью до сих пор не получилось. Подавшись вперед, он бьется лбом о мой лоб. Я цокаю зубами, а муж пускает меня на дно своей души, где чернеет жажда крови.

Все эти годы, возможно, чернела.

— Я убил бы его, Нармин. Видит Аллах, я убил бы твоего романтика. Как можно было всё это сделать и тебя там оставить, скажи?

Мое тело на несколько секунд парализует, я перескакиваю взглядом по безразмерным зрачкам, пытаясь заставить себя понимать суть слов.

Они бьют прицельно туда, где не спасает ни одна анестезия.

Ты прав. Мне было очень. Очень. Очень плохо там.

Я жмурюсь и тянусь за объятьями, без которых сейчас расколюсь на куски. В Бахтияре может не быть ко мне нежности, я этого не знаю, но так нуждаюсь, что не могу притормозить.

Обнимаю его за шею так крепко, как он хотел, чтобы держалась в сексе. Утыкаюсь в шею и жадно дышу.

Я в этой жизни ничего не хочу, Аллах свидетель. Только права любить тебя так сильно и чисто, как чувствую.

Но даже вслух признаться в этом теперь ещё страшнее. Моя дрожь долго не находит отклика в напряженном теле, но Бахтияр сдается. С выдохом сжимает в объятьях сильнее.

Я молю:

— Прости меня…

Он качает головой и зарывается лицом мне в волосы:

— Я никогда не считал тебя шлюхой, это неправда. А его ненавижу. Ты даже не представляешь, как сильно я его за тебя ненавижу, Нармин.