Глава 54

Нармин

Утром мы с Бахтияром еле разлепляем глаза. У меня болит голова и гудит в ушах, у него першит горло, заставляя кривиться.

Ночью у нас не получился ни секс, ни разговор. Я уснула, крепко прижимаясь к Бахтияру, потому что больше всего в этой жизни боюсь стать для него ненужной.

Если бы в девятнадцать я знала, что будет мучить меня в двадцать пять, вслух рассмеялась бы.

Но ты ведь всегда мечтала любить, Нармин-ханым?

Это страшно, но прекрасно, джаным. Теперь ты точно это знаешь.

Мы ленимся вылезать из постели почти до полудня. У Ульвии-ханым и Ильгар-бея выходные: из Америки в Азербайджан приехал их сын с невесткой и внуками, поэтому дома мы абсолютно одни.

Здесь тише обычного.

Интимней обычного.

Ранимей обычного.

Я силой заставляю Бахтияра спуститься позавтракать. Жарю на скорую руку оладушки и наливаю в пиалы разнообразное варенье.

Еда, кофе и душ взбодрили нас и сняли ночной морок, но совсем ненадолго.

Я застилала постель, слушая шум воды в ванной, а мозг зачем-то назойливо вторил: "замок не щелкал, Нармин. Замок не щелкал".

Ночью секс снова казался мне грязным и запретным. Утром я зашла в наполненную паром ванную на цыпочках. Здесь сняла пижаму и ступила за стеклянную створку.

Я ужасно люблю Бахтияра за то, что ему ничего не нужно объяснять.

Секунда замешательства и вода с его влажных губ растирается по моим. Ещё одна — и моя грудь уже вжата в плитку. Пальцы массируют клитор, а головка члена пружинит, скользя между ягодиц, чтобы растянуться изнутри и начать двигаться.

Тело бьется о тело со шлепками. Я кусаю губы и тихонько постанываю. Бахтияр накручивает волосы на кулак и берет без стеснения, но уже и без злости, которую источал ночью.

Кончиком носа скользит по моей шее и шепчет, заглушая шум воды:

— Хочу твой рот.

Я разрешаю.

Кивнув, отталкиваюсь ладонями от стены и опускаюсь на колени. Это не страшно и не мерзко. Это прекрасно, как прекрасно всё, что мы делаем вдвоем.

На моих губах и языке остается солоноватый пряный привкус, когда сильные руки подхватывают и несут в спальню.

Мы мокрые и нам стоило бы вытереться, но я позволяю себе терять голову.

Бахтияр опускает меня на кровать, я прогибаюсь и развожу колени в сторону, с пульсирующим удовольствием напрашиваясь на ласки языка, когда ладони мужа сжимают мои бедра, а голова подается к лобку.

Мы бесстрашно сходим с ума, любя друг друга по-взрослому, меняем позы и ощущения. Подхватываем инициативы и поддаемся порывам.

Израсходовав все те силы, которые подарил нам завтрак, снова ныряем в сладкую тягучую полудрему.

Я полусижу на подушке, изучая то танец тюли, то блеск влажных волос на мужской макушке.

Бахтияр упирается лбом в мой все еще подрагивающий живот и сильно давит.

Под моими коленками слабость, которая даже толком прижаться к его бокам не дает. Я зарываюсь пальцами в густые волосы и глажу, транслируя то единственное, что чувствую к нему неизменно.

Это любовь.

Прочла где-то, что любовь состоит из трех чувств: влечение душ порождает дружбу и нежность. Влечение ума — уважение. Влечение тел — страсть.

Мне повезло обрести все три чувства в одном человеке.

Проезжаюсь взглядом по затылку Бахтияра, спине и плечам. Вчерашний вечер не перестал существовать, но даже удивительно, насколько мне сейчас плевать, что думают где-то там.

На сплетни. Черный рот Рашида. Даже возможные претензии Лейлы-ханым, которых всё ещё нет, хотя мобильный я не отключала.

Переместив голову, Бахтияр вжимается в мой живот уже щекой. У него тяжелая-тяжелая голова. Почти как конская.

Ладони влитыми лежат на моей пояснице, как будто лениво страхуя, но я чувствую, что попытаюсь дернуться, он вернет на месте. Ему так хорошо. И мне так хорошо.

Я поднимаю руку вверх, ловя пальцами солнечные лучи. Играю с ними, то позволяя полосам света ложиться ровными линиями на щеку, плечо и спину мужа, то закрывая его от чужих притязаний ладонью.

Даже солнце должно спрашивать моего разрешения на то, чтобы сегодня его тревожить.

Ему моя глупая игра нравится. Бахти не просто терпит, а улыбается.

Длинные ресницы подрагивают, когда их задевают лучи. Уголки губ тоже.

Мы в тишине шаг за шагом все ближе подходим к своему озеру незаданных вопросов. Пусть оно для всех вечность будет черным, пусть о нас слагают ужасные легенды, мне плевать. Для нас, наших детей и внуков оно должно стать прозрачным.

Плавать не страшно, когда видишь дно.

Быть слабым не страшно рядом с теми, кто твоей слабостью не воспользуется.

Доказательством того, что мы с Бахтияром думаем одинаково, становится его резкий выдох.

Бахтияр поднимается над моим животом и, поймав мой взгляд, открыто просит:

— Расскажи, как всё это было.

— Побег?

Кивает.

Я искренне меньше всего хочу сделать ему больно, но и отказать не могу. Я давно пообещала себе, что ему отвечу на все вопросы, которые задаст. Набрав в грудь храбрости, делюсь:

— Я долго отказывалась. Максим был сильно влюблен и очень упрямым. Я своих чувств не понимала. Ни к нему, ни к тебе, ни к самой себе. Меня ломали невежество, страхи, опыт окружающих. В ночь перед нашей свадьбой он разбил окно камнем. Камень был завернут в записку. Максим всё подготовил, и если я решусь — будет ждать. Я злилась на вас обоих за то, что делите меня, как добычу. Но я не выбрала его. Тогда я хотела остаться с отцом. Чтобы он меня от вас оградил. Но он решил, что я справлюсь. А мне остро стало не хватать воздуха в вашем доме. Я начала задыхаться.

— Почему ты вернулась? Он что-то сделал? Он пытался тебя удержать?

Мой взгляд ненадолго ускальзает к окну. Тюль все ещё легко танцует из-за ветерка, а у меня перед глазами рисуются картинки, которые вроде бы давно выцвели в памяти, но нет. Всё такие же яркие.

— Максим готов был отвезти меня в Германию. В его голове всё было так просто… Там можно было бы расписаться. Сделать никах, если мне важно. Там у него была бы работа. У меня — мечети и большая диаспора. Но в моей голове это всё не укладывалось. Я не хотела сбегать. Я чувствовала освобождение ровно час, пока скакала прочь на спине у Турана. Потом я поняла, что наделала. Я никогда не смогла бы просто всё бросить. Я боролась с традициями, но они же живут внутри. Во мне. Это моя земля. Мой народ. Это мой дом. — Смотрю в глаза Бахтияра, указывая на центр груди. Не знаю, насколько он меня понимает, но не перебивает и смотрит внимательно.

Я снова вздыхаю и продолжаю:

— Мы переезжали с квартиры на квартиру, как будто нас кто-то искал. Это все было сумбурно и изначально бессмысленно. Я хотела только спать и ни о чем не думать. Максим уговаривал есть, рассказывал про наши планы, которые у меня в голове не укладывались. Я просто не могла поверить, что сделала то, что сделала. Впервые я сказала Максиму, что хочу вернуться домой, на следующее утро после побега. Он запретил. Не трогал меня, если тебе это важно. Он не настолько ужасный, как ты считаешь…

— Он просто не имел права подталкивать тебя к тому, что разрушит жизнь. А раз подтолкнул — не должен был отпускать. Он тебя предал, Нармин.

Уголок моих губ ползет вверх, но это совсем не веселая улыбка. Я снова тянусь к волосам своего мужа, до последнего немного боясь, что он увернется.

Слава Аллаху, нет. Он позволяет проехаться от макушки до затылка. Дает мне силы продолжать.

— Я не брала с него клятв, Бахтияр. Я ничего от него не хотела. Да и со мной так только хуже, ты сам знаешь… Сначала Максим был очень против моего возвращения. Я все две недели качалась в непонимание, что мне делать со своей жизнью, но полноценно сбежать я не смогла бы. Ушла ночью, когда он спал. Вернулась домой. Дальше… Ты знаешь…

Что Бахтияр в какой-то степени всегда следил за моей жизнью я давно поняла. Конечно, не нанимал тайных агентов и не требовал еженедельные сводки, но скандал вокруг меня был настолько громким, что и каждый последующий шаг разлетался.

Земля полнится слухами, стоит только ухо приложить и всё узнаешь.

Между бровей Бахтияра мелькает тень, заставляя меня замереть. Я могу рассказывать дальше, но он перенимает инициативу. Его голос звучит для меня родным-родным, а все равно иногда сложно поверить, что происходящее мне не снится.

— Я долго не мог понять, что ты творишь со своей жизнью. Если сбежала с любимым — зачем вернулась? Если он обидел — почему не сказала? Ты же так хотела свободы, почему не воспользовалась возможностью? Зачем покаялась? Чего ты хочешь? Зачем делаешь то, что делаешь? Зачем терпишь? Почему ты смирилась? Почему перестала бороться? Почему согласилась на замужество вот теперь? Почему тебе стало всё равно, за кого выйти? Ты меня мучила всё это время. Такая сложная, Нармин-ханым…

Бахтияр покачивает головой, а у меня в горле опять собираются слезы, пролиться которым я не дам. Мне не больно и даже не грустно, просто эмоций слишком много.

— Я хотела верить, что ты живешь спокойно. Когда замечала тебя в историях Марьям-ханым, дыхание спирало. Я чувствовала себя такой виноватой… Я и сейчас чувствую.

— Мы все виноваты. Я хотел, чтобы ты сама мне сказала, что тебе плохо.

— Я не могла с тобой говорить. Я все сама разрушила.

Мы упираемся в глухой угол, в котором я все эти годы и жила, но сейчас от стен эхом не расходится бесконечное отчаянье.

Оказалось, из него можно развернуться и уйти.

— Как ты узнал, что меня отдают замуж?

— Твой брат не скрывал свои планы. Это было громко и мерзко. Мне тобой будто перед глазами трясли.

— Ты жалел или злился?

— И то, и то. Ты жаждой мучилась когда-то? А если стакан воды протянули, не взяла бы?

— Наверное, да.

Я буду ещё долго прокатывать каждое его слово на языке, чтобы убедиться, что слышу все правильно. Набравшись храбрости, спрашиваю:

— Расскажи мне, что с Тураном.

Я месяцами не осмелилась поднимать эту тему, хотя хотела множество раз. Если Бахтияр повторит свои же слова — разобьет мне сердце, но я буду знать, что это правда, а не его злость.

Муж скользит взглядом вверх от губ и тормозит на глазах. Сфокусировавшись на них, дарит лучший подарок из возможных.

— Он дома. Стал отцом. За ним всё так же хорошо ухаживает Фуад и вспоминает одну гёзэллэр гёзэли.

Облегчение провоцирует слезы, хотя я обещала себе не плакать. Часто киваю, пытаясь скрыть дрожь нижней губы. Не получается. Смотрю в потолок и моргаю. Я слишком счастлива.

— Ты его простил? — Спрашиваю дрожащим голосом, принимая свою неспособность скрыть от него слезы.

Бахтияр смотрит мягко и с легким укором.

— У нас с ним одна боль, Нармин. Мы только ближе стали.

Меня накрывает такой сильной нежностью, что я сжимаю щеки Бахтияра и тяну на себя.

Он, поднявшись на руках, прижимается губами к моим губам. Я целую в уголок. Кончик носа. Глаза.

Впервые так четко понимаю значение фразы: любовь не умещается внутри.

— Ты общаешься с Сабиной? — Возможно, этим вопросом ошарашиваю, но Бахтияр не подает виду. И отвечает быстро. Имя его первой жены впервые звучит между нами за всё время брака, но это не значит, что ее не было в моих мыслях. В его тоже. Прошлое не перечеркнуть. Не выжечь. Не забыть.

— Нет. Это было бы жестоко, да и она во мне не нуждается. Но если когда-то попросит о помощи — я помогу, ты должна понимать.

— Я понимаю. Я заставила тебя выбирать… Меня мучает совесть, но это даже звучит кощунственно, потому что я обожаю свою жизнь сейчас.

— Мне важно это знать.

Подав легкий импульс, опять тяну Бахтияра к себе. Внутри раздрай, потому что мы подняли со дна муть. Но она уляжется и станет легче, а губы прижимаются к губам. Раскрываются. Языки сплетаются. Пальцы едут по влажным вискам к затылку.

Мы целуемся сладко и упоительно, а когда Бахтияр отрывается, его глаза вспыхивают настолько ярко, что я не могу сдержать смех. Он выдыхает:

— Поехали домой, Нармин-ханым? — Ерошу волосы мужа-балбеса, расцветая всё ярче.

— Мы дома, Бахтияр-бей. Неужели не узнал? Это твой дом… Я — твоя жена… — Игриво обвожу рукой спальню и представляюсь. Но моя шпилька летит мимо. Бахтияр не отрывается и сбить себя с толку не дает. А я читаю в его глазах такой восторг от собственной идеи, что у самой по рукам бегут мурашки. Его уже не остановиться. Да и надо ли, когда он так горит?

— Совсем домой поехали, Нармин? Я сто лет не был дома. Ты же тоже хочешь...

У меня перехватывает дыхание от предложения. Это мечта, которую я не осмеливалась озвучить. И страх, который с каждым днем только растет.

Но я хочу, чтобы наши дети могли туда вернуться.

— Думаешь, Лейла-ханым будет рада принимать свою нелюбимую невестку?

— Она будет в восторге, поверь.

Я смеюсь звонко, Бахтияр широко улыбается. Он хоть и спрашивает, но по-правде в одну секунду сам всё уже решил.

Ну и пусть.

Повторяет:

— Поехали?

И я киваю.

Эта поездка может стать полной горького осуждения бочкой, но нам правда стоит вернуться туда, где всё когда-то началось.