Глава 55

Нармин

В ту же секунду, когда случается заветное — обнажается твоя абсолютная к нему неготовность.

Теперь я знаю это точно.

Мои пальцы сжимают тест на беременность, на котором всё ярче проявляется вторая полоска, и начинают дрожать.

Губы тоже. За ними — ресницы. И главное — струна внутри с самым чистым звуком из всех, которые существуют в нашем грешном мире. Она играет долгожданную мелодию сбывшейся мечты.

Глаза застилает мутная пелена и я поднимаю подбородок так высоко, как только могу, чтобы выдохнуть избыток своего безграничного счастья в потолок. Туда же — благодарность Аллаху.

Я чувствовала это давно, но тест почему-то откладывала.

Наверное, правильнее было сделать его ещё до отъезда из Баку. Там, где мы с Бахтияром были только вдвоем, но я затянула и взяла упаковку с собой.

Вчера мы с Бахтияром рано проснулись ещё в своей спальне.

Выпили кофе, позавтракали, загрузили чемоданы в багажник машины и вместо двух часов четыре ехали в сторону родных пейзажей.

Прощались с морем. Останавливались и любовались горами. Пили чай с розовым вареньем в придорожном кафе, под журчание горной реки.

Задержались у мечети, в которой год назад состоялся наш никах.

Я до сих пор помню белый камень просторной площадки, на которой брат отдал меня мужу второй женой.

Тогда я боялась Бахтияра так, что смотреть могла только под ноги. Теперь развела руки в стороны и ловила ветер полной свободы грудью, пока мой муж общался с имамом.

Мы едем домой на неделю или месяц — сами не знаем. Но поездка для обоих волнительно-долгожданная, поэтому пробудем столько, сколько выйдет, пока дела не позовут обратно в Баку.

А пока мы, по воле Всевышнего, отматываем назад последний год и предшествовавшие ему пять лет.

Правда везли мы с собой, кроме трех чемоданов, ещё и важную тайну, которая нашла подтверждение только сейчас.

Снова опускаю глаза на полоску и кручу ее в пальцах, пока на губах расцветает улыбка.

В доме Теймуровых нас встретили тепло и радушно. Через неделю тут будут отмечать юбилей Аскера-муаллима, поэтому в доме находится много родных и близких.

Из родного села к будущему имениннику приехали племянники, старшая сестра, а ещё родители. Зиба-ханым и Вагиф-муаллим.

Теймуровы — настоящие долгожители. В следующем году бабушка Бахтияра, Зиба-ханым, отметит свое девяностолетие. А вчера мы с ней познакомились.

В честь нашего приезда в доме накрыли щедрый стол, собрали гостей. У меня голова кружилась от количества знакомых и незнакомых лиц. В ушах стоял гул голосов и детских криков.

Особенно приятно и до слез важно мне было увидеть среди приглашенных Севу с мужем и детьми.

Я впервые увидела своего новорожденного племянника. Камень с души упал, потому что Кямал с Сарой не забыли меня за год. Узнали тетю-Нармин, которая однажды утром села в машину и уехала в неизвестность.

Кямал стал старше и серьезнее. Щечки Сары остались всё такими же сладкими. Я отлипнуть от них не могла, зацеловывая. Даже не знаю, как умудрилась при этом с кем-то ещё знакомиться и общаться.

Когда Аскер-муаллим представлял меня своим родителям, у меня в прямом смысле тряслись поджилки. Хотелось разрыдаться, когда отец Бахтияра рассказывал обо мне своим родителям такие добрые, приятные, красивые вещи. И я ведь знаю, что не придумывал, а подмечал.

Моего отца с нами уже нет, но слышать, что отец мужа способен мной гордиться — важнее всех сплетен злых черных ртов.

На всю жизнь запомню прямой, пытливый взгляд полупрозрачных, мудрых и бесконечно добрых глаз Зибы-ханым. У меня сердце заходилось и трепыхалось внутри, когда Аскер-муаллим меня нахваливал, а я вдохнуть боялась и заметить, что бабушка Бахтияра скривится или губы подожмет.

Вдруг я для нее недостойна? Но нет.

Она первой потянулась, чтобы меня обнять. Погладила по голове. Благословила.

Потом по столу кругом ходили фотографии из старого семейного альбома, а люди обсуждали наше с Зибой-ханым сходство в годы ее юности.

Бахтияр тоже сказал, что всю жизнь видел это сходство и поражался.

И характер у Зибы-ханым, как оказалось, тоже далеко не сахарный.

Она отказала Вагиф-бею трижды, прежде чем позволила себя засватать. За столом эта история звучала задорно и весело, но по загадочной улыбке в уголках губ самых старших Теймуровых мне стало предельно понятно: всё было не совсем так, как рассказывают. А как?

Поклялась себе, что прямотой ли, хитростью ли, но добуду у Бахтияра ответ. Попозже.

Лейла-ханым приняла меня достойно. Наверное, я действительно никогда не стану для нее любимой невесткой, но ее отношение к нашему с Бахтияром браку теплеет.

Измотанные больше эмоциями, чем дорогой, мы ушли спать непривычно рано, да и спали особенно крепко.

Нам выделили ту же спальню, из которой я однажды сбежала, сбросив свадебное платье и срезав красную ленту.

Я проснулась на рассвете, чувствуя тот самый тонкий запах роз, растущих под открытым окном.

Убедилась, что досконально помню каждую мелочь интерьера, хотя провела тут не больше десяти отчаянных минут. Изучила его заново под медленное дыхание мужа, ставшего бесконечно любимым.

Мне казалось, в доме родителей секса между нами с Бахтияром уже не будет, ведь а вдруг услышат? Но моя теория разбилась о первое же утро. Это было шепотом и быстро, но, возможно, из-за легкой тревоги и "опасности" ещё более сладко.

Потом был душ и завтрак с теплым домашним молоком, соленым сыром и свежеиспеченным в тандыре хлебом.

Дом превратился в улей с толпой занятых делами пчел.

Мы с Бахтияром договорились сходить к конюшне.

Я попросила час на сборы, а Бахтияр спустился, чтобы пообщаться с отцом и братьями.

На это лето, как оказалось, у них большие планы.

Те самые конюшни пора расширять. Делать новый загон.

На следующей неделе во дворе снова установят шатры и будут приглашены сотни гостей. Аскер-муаллим отмечает свой юбилей.

Жизнь дома кипит независимо от того, есть мы тут или нас нет. А я так ярко вспоминаю, что такое большая семья, и признаюсь себе, что тоже хочу большую. Много детей. Много внуков. Сидеть за столом и лукаво улыбаться, когда стертую временем историю твоих ошибок и твоей любви по-своему пересказывают те, кто ее не застал.

Оставшиеся в машине чемоданы вот-вот занесут в комнату, а я закрылась в ванной, чтобы собраться. Ну и проверить, стали мы на шаг ближе к такому столу или нет?

Проверила. Стали.

Ты станешь мамой, Нармин-ханым. Представляешь? А Бахтияр наконец-то отцом.

Новый прилив трепета разливается внутри так стремительно, что с моих губ даже срывается несколько смешков и вместе с ними всхлипов.

Слыша знакомые размашистые шаги через спальню обмахиваю лицо и вытираю глаза. Тест прячу в косметичку.

Бахтияр делает три вполне предсказуемых удара в дверь, от которых я всё равно вздрагиваю. По коже пробегается волна тепла, поднимая волоски на руках и загривке. Мне и волнительно, и так хорошо...

Я сделала то, что тебе обещала, джаным.

Дверь немного глушит его красивый голос:

— Готова, Нармин-ханым?

Не знаю. Развернувшись, отмыкаю замок и без подготовки врезаюсь глазами в глаза Бахтияра.

Он ещё ничего не знает, а я уже на клочки разлетаюсь от счастья. И оторваться не могу, и выпалить новость.

Бахтияр ждет реакции, блуждая взглядом по моему лицу.

Его глаза в эти дни чисты, как горный ручей. Он источает жизнь и силу, а я никак не могу им налюбоваться.

Не получив ответа, муж слегка хмурится и спрашивает:

— Всё хорошо, Нармин?

Опомнившись, киваю. И вру, и правду говорю:

— Волнуюсь. Из-за встречи.

— Коня боишься больше, чем людей? — На его поддевку даже в теории не могу обидеться, только застенчиво улыбаюсь.

Вернувшись домой, мы изменились. Здесь нам хорошо, как бы плохо ни было.

Я спрашивала, бывал ли Бахтияр дома в эти пять лет. Он честно ответил, что приезжал, но всегда ненадолго. День. Может быть два. Больше не выдерживал.

Тогда, пять лет назад, я забрала у него право чувствовать себя здесь уютно. Я ведь не знаю, как это, когда в твоем дворе разбирают шатры после сорванной свадьбы. Как это, собирать разбежавшихся лошадей. И себя по кускам.

Но, как бы ни было больно, он скучал по родине. Я тоже скучала.

И пусть, бывает, дыхание всё ещё перехватывает от отчаянной боли, мы не жалеем, что рискнули вернуться.

Легонько тряхнув головой, сбрасываю морок прошлого. Хватаю Бахтияра за руку и тяну к губам. Во мне рождается спонтанный порыв: я хочу прижаться к ней губами, но Бахтияр разворачивает ладонь и кладет на мою щеку. Большой палец гладит от уголка губ вверх, как бы прося улыбнуться. Он подает легкий импульс, подталкивая губы себе навстречу. И сам подается к моим.

Мы целуемся коротко и мимолетно, а ток всё равно разбегается по коже. Меня шатает между мандражом и желанием поскорее выпалить: "я беременна". Даже не знаю, что тормозит.

Большой палец мужа гладит меня по щеке. Я вязну в глазах и сглатываю сухость в горле.

Ещё секунда и точно призналась бы, но Бахтияр спрашивает:

— Идем? — И я киваю.

Муж сплетает наши пальцы и тянет из спальни. Спешит к Турану. И я спешу.

А про беременность скажу. Успеется.

* * *

Поверхностные выдохи слетают с моих губ и тревожат приоткрытые на щель ворота конюшни. Я слежу за Бахтияром с осторожностью замершего сапера.

В нос забивается запах свежего сена, нагретых солнцем досок и сладковатый — самих лошадей. Это сочетание будоражит, отбрасывая в прошлое так настойчиво, что мне приходится впиваться в дерево дрожащими пальцами. Обуздывать дыхание и не давать глазам увлажниться.

Турана я узнаю сразу. Для кого-то, возможно, все лошади одинаковы, а мне мой принц даже снился особенным.

Он крупнее других коней. Щетина переливается от глубокого черного к шоколадному. Мой принц не постарел, а только возмужал за эти пять лет. Гордо задирает нос вверх, рассыпая по спине роскошную гриву.

Я знаю наверняка, что на лбу у него черный полумесяц. Под кожей перекатываются упругие мышцы, в ногах содержится нечеловеческая сила, а черные глаза смотрят на людей мудро и терпеливо.

Рядом с денником Турана стоит изменившийся за эти годы добродушный Фуад-бей. Он знатно постарел, перенес непростую болезнь, но улыбается Бахтияру так широко, что эта улыбка затмевает всё.

Первые шаги мой муж и сам делает осторожно и медленно. Последние — уже нетерпеливо. Туран фыркает и трясет головой, немного прижимая уши. Нервничает. Возможно, обижается.

Но Бахтияра за долгое отсутствие прощает.

Тянется носом к выставленной навстречу руке. Нюхает её. И тычется.

Бахтияр, улыбаясь по-детски открыто, ведет пальцами по конской морде. Мне хочется навечно запечатлеть, как они врезаются друг в друга сначала глазами, а потом и лбами. Бодаются по-дружески, рождая четкое понимание, насколько они друг для друга важны.

Туран никогда по-настоящему не был моим. Он всегда был и будет лучшим другом моего Бахтияра. Он просто терпел взбалмошную девчушку ради друга. Проникся. Цветы таскал... Но их связывают души.

Они друг с другом с детства.

Бахтияр треплет Турана по гриве, а тот загребает копытом воздух.

Оторвавшись, мой муж ныряет взглядом в щель ворот. Первое мое желание — отшатнуться. С ног сбивает резко нахлынувший страх: а вдруг он меня не узнает? Вдруг не простит?

Бахтияр ловит мой взгляд. Я мотаю головой, он улыбается и зовет:

— Давай, Нармин. Не будь трусихой.

Лучше всех в этом мире знает, как получить со мной желаемое. Трусихой я никогда не была и не буду.

Выдохнув, проскальзываю в щель и, выверяя каждый шаг, тоже направляюсь к мужчинам.

— Твоя любовь пришла, Туран-бей. Представляешь? — Слова Фуада заставляют мое сердце взмахнуть маленькими крылышками и в то же время бьют его на куски.

Сложность этой поездки для меня состоит в том, чтобы собрать обратно каждый камень, который бросила в свое время в открытые для меня души.

Я готовилась к этому, но собирать свои камни от этого не менее больно.

Другие лошади встречают меня волнением. Кто-то пытается принюхаться. Кто-то тянется мордой настойчиво, а то и нагло.

Случайно или нет, чье-то копыто бьется о замок денника и я дергаюсь. Переживаю сильнее, чем стоило бы в моем положении. Но а как иначе?

Почти решаю отступить, но Бахтияр перехватывает меня за запястье и тянет на себя. Я бьюсь спиной о его грудь. Из легких вылетает ошарашенный выдох. Рука мужа плотно вжимает мое тело в его, а на уровне глаз оказывается та самая морда.

Я теряю дар человеческой речи и просто открываю-закрываю рот, ныряя на дно двух колодцев-зеркал.

Туран ведет носом. Жеребенок в соседнем загоне начинает суетиться. Подходит ближе. Тянется ко мне мордой. Я скашиваю взгляд на него и возвращаюсь к Турану.

Фуад строго приказывает:

— Чарабаш, ану не лезь. Не к тебе пришли.

Чара. Баш. Черная голова. Кто тебя так назвал?

Но жеребенку всё равно. Он с любопытством, которое свойственно любому подростку, пытается меня обнюхать, а у самой по телу пробегается дрожь.

Шепчу Турану:

— Прости.

Медленно поднимаю руку и перебираю в воздухе пальцами, пропуская между ними солнечные лучи и мелкую пыль.

Знаю, Бахтияр больше делает вид, что ситуация контролируема, а сам-то ужасно напряжен. Грудь каменная. Рука твердая. Сердце между моих лопаток бьется быстрее, чем мое.

И Туран тоже волнуется.

У него раздуваются ноздри. Он стряхивает гривой. Дергает голову назад, переминаясь с ноги на ногу.

Я должна быть готова к тому, что он меня не простит, но в реальности — нет. Он имеет право, а мне всё равно больно, когда конь делает шаг назад.

Глаза всё же мокнут. Рука начинает опускаться, ведь никто не обязан принимать мои извинения просто потому, что мне так хочется, но Туран неожиданно и импульсивно подается вперед и носом ловит мои пальцы.

Дальше — дамбу сносят хлынувшие чувства.

Я успеваю услышать выдох Бахтияра и почувствовать, как расслабившиеся руки меня отпускают.

А мои тоже по-детски искренне тянутся к конской шее. Я обнимаю своего принца с огромным добрым сердцем и мне не мешает ни заграждение, ни разница в росте. Ничего. Утыкаюсь носом в жесткую щетину и чувствую себя абсолютно счастливой.

Где-то сбоку слышу, как Фуад учит норовистого жеребенка вести себя прилично, потому что он тоже хочет с нами обниматься, а сама рассыпаю по конской шее слова, которые Туран не способен понять, но сказать которые я все эти годы мечтала.

В девятнадцать во мне было очень много непоследовательности. Сама бежала от Бахтияра, а Турана гнала домой, потому что только с Бахтияром ему могло быть хорошо. Было ли — не знаю. Я будто даже друг у друга их украла, но хочу вернуть.

Хочу видеть, как Бахтияр будет нестись на этой спине по зеленому Кавказу. Как Туран будет разгоняться до пенистых боков и дарить своему любимому хозяину абсолютное чувство свободы.

А мне потом носить цветы.

Свою свободу и зависимость мы с Тураном обрели в одном человеке. И в этом у нас нет никого понятнее и ближе.

Наглаживаю шоколадную голову, без остановки тараторю самые приятные слова из всех, что знаю.

Слыша сзади:

— Запряжем, покатаешься?

Быстро мотаю головой. Стираю слезы и оглядываюсь. Поймав взгляд Бахтияра на секунду цепенею. Я могу сказать: "опасно, я беременна", но слова почему-то застревают в горле. Может быть мне хочется сделать это наедине.

Я ненавижу врать мужу. Я ему и не вру, а сейчас, опустив взгляд, мямлю:

— Сегодня нет. Я все навыки растеряла, — заливаясь краской. И Туран, как назло, спускается своей мордой все ниже и ниже. Тычется в плечо. Задевает грудь. Нюхает пуговицу на уровне пупка. Его уши забавно дрожат и я дрожу вместе с ними, потому что, кажется, он быстро все понимает.

— Ты всё помнишь, Нармин. — Шагнув вперед, Бахтияр кладет руку Турану между ушей. Конь выныривает и толкает моего мужа в щеку.

Мы смотрим друг на друга. Струна внутри снова звонко вибрирует.

Бахтияр настаивает:

— Запрягаем?

Но я снова мотаю головой.

— Просто не сегодня, хорошо? — Жду ответа, а у самой внутри желудок делает кульбит за кульбитом. Скажи, ты понял? Ты понял или нет?

Неясно.

Сморгнув, Бахтияр кивает:

— Хорошо.

Под звуки маленькой взбучки, которую Фуад-бей устроил жеребенку, оглядывается и смотрит на них с улыбкой.

Жеребенок ухватился за рубашку конюха и тянет ее, как большая собака. Это и смешно, и так нагло... Хвост взлетает вверх и рассыпается.

— Что твой сын вытворяет, Туран? Кто его воспитывать должен, а? — Судя по тому, что вопрос Бахтияра Туран благополучно игнорирует, воспитывать должен не он.

Фуад-бей вычитывает разбойника, а я не могу сдержать смех. Привлекаю внимание всех, а замираю все равно на лице Бахтияра.

Он произносит:

— Чарабаш твой.

И мой взгляд перетекает на ещё маленького, но такого уже своенравного мальчишку.

— Сколько ему? — Спрашиваю, примеряя нас друг для друга. В первую очередь, конечно, характером. Мне кажется, он у нас у обоих ужасный, но может быть поэтому мы и поладим.

— Шесть месяцев.

Рядом с отцом Чарабаш выглядит настоящим нескладным подростком. Но и откуда такое имя — понятно сходу. Его будто головой в смолу мокнули, а тело — шоколадное.

Ноги длинные, потому что выросли раньше всего остального. Узкая грудь, тонкая шея и бесконечно любопытный взгляд, который изучаем меня так же оценивающе.

— Воспитаешь под себя. Фуад поможет.

— Помогу гёзеллер гёзели! Помогу от души.

Фуад-бей наконец-то отвоевывает у мальчишки свою рубашку и грозит ему пальцем. Тому, конечно, плевать.

Я не знаю, удастся ли нам с Фуадом его воспитать, но подарок принимаю.

— Спасибо тебе, Бахтияр.

У меня наконец-то тоже есть для тебя достойный ответ.