Глава 56

Нармин

Я сижу в глубоком кресле и, затаившись, слежу, как Анар пьет мамино молоко, жадно почмокивая.

С ума сойти можно...

Моей Севе всего двадцать семь, а у нее уже трое детей. Аллах, трое! И каждого она любит безгранично.

Малыш-Анар смотрит огромными черными глазами не на маму, а сквозь пространство во вселенную, которую мы, взрослые, видеть разучились.

Хаотично водит в воздухе ручками и ножками, доверчиво принимая материнское тепло вместе с молоком.

Севиль улыбается, скользя подушечкой пальца по аккуратному носику.

И я тоже не могу сдержать внутренний трепет, который распарывает душу изнутри. Это не больно, просто душа растет, ей мало места. Мне всё ещё сложно осознать грядущие изменения в собственной жизни, но это умом, а сердце уже рвется к будущей встрече с таким же своим.

Оторвавшись от сына, Сева смотрит на меня и ранимо улыбается.

Я — в ответ.

Я просилась у Бахтияра в гости к сестре с ночевкой. Мы с Севой соскучились друг по другу и я понятия не имела, когда наболтаемся.

Но пусть Бахтияр во многом действительно современный мужчина, есть в его характере моменты, которые медаль прогрессивного либерала носить ну никак не дают.

Вместо легкого согласия я получила от мужа сначала удивление, потом нахмуренные брови и отказ.

— С ночевкой нет, Нармин. У тебя есть свой дом. Своя кровать. Ночевать ты должна здесь.

И тут уже сначала удивление, а потом нахмуренные брови получились у меня. Внутри вспенился протест. Руки сами собой сложились на груди.

— Это сестра, Бахтияр… — Я пыталась говорить медленно и внятно. Но, уверена, мы вдвоем ощущали диалог одинаково. В чем-то мы с мужем упрямые бараны. И рога у нас, на самом-то деле, одинаково мощные.

Мы можем днями, месяцами, годами давить друг на друга и никто никого не пересилит, только в землю по колени вроемся.

А можем учиться уважать и идти на уступки.

— Йерин мялум, Нармин-ханым (прим. автора: твое место определено). — Эти слова могли бы стать искрой для скандала, но я решила услышать их через любовь, а не гордыню.

Ведь мое место действительно определено. Оно рядом с ним.

Мы договорились, что я проведу у Севы столько времени, сколько мне нужно. Хоть до рассвета. Напишу — он заедет за мной и заберет.

Только ни до часу, ни до трех мы с Севой, кажется, досидеть не смогли бы.

Сначала меня умаяли любимые племянники. Сара рассказала мне всё о своей жизни за прошедший год. Показала все новые танцы. Разукрасила мне лицо новой детской косметикой и поменяла мои кольца на свои — пластмассовые, но с огро-о-о-омными камнями.

Кямал не отпускал из детской, хвастаясь каждой из своих новых машинок.

Но кроме счастливых детей, я заметила и другие изменения. Машаллах, у Севы и Мурада дела идут хорошо. С маленькой съемной квартиры они переехали в пусть небольшой, но уютный двухэтажный дом.

Здесь есть детская и игровая. Двор с детской горкой. У Мурада — рабочий кабинет.

Сам Мурад по-прежнему выглядит занятым, но совсем не настолько уставшим, как год назад. Его утомляло отсутствие работы и необходимость постоянно считать деньги. Видимо, за год моего отсутствия многое изменилось к лучшему. Третий ребенок не стал для них обузой. Наоборот — источником счастья.

Я отправляла Севе деньги из обеспечения Бахтияра, но сестра давно говорила, что их не тратит — откладывает детям на будущее образование.

Она в свое время относилась к учебе легкомысленно. Даже радовалась, когда забеременела и смогла бросить университет. Ей не интересно было учиться тогда, а теперь она постоянно повторяет своей Саре, что женщина должна уверенно стоять на своих ногах. Это важно. Нужно. Бесценно.

Метаморфозы, которые происходят с каждым из нас, кажутся поразительными. Но дело в том, что мы просто растем и обретаем свой опыт.

Я моргаю и перевожу взгляд с малыша на Севу, когда сестра спрашивает:

— Наелся. Хочешь уложить?

Мне немного страшно, но я киваю. Мои руки отлично помнят, как укладывать, пеленать, даже подгузник менять младенцам.

Я всё это делала с Кямалом и Сарой. Я всё это умею. Но задрожу ли от страха, когда то же самое буду делать со своим ребенком?

Не знаю. Но к молочным младенцам меня тянет давно.

Я забираю из рук сестры племянника осторожно. Он кряхтит и продолжает упражняться в движении ручек, пока я хожу по комнате, приседая на мягких коленях.

Сева следит за мной с улыбкой, уперев щеку в ладонь.

Мне почему-то кажется, что именно она первой поймет, что со мной происходит.

И да… Бахтияру я пока что о своей беременности не сказала.

Даже сложно объяснить, как так получилось. Я не собиралась делать из этого тайну, но вслух те самые слова до сих пор ни разу не произнесла.

Я оттягиваю, продлевая понятный и очень сладкий, вопреки всем моим страхам, период нашего с мужем договорного брака, в котором внутри меня выросла любовь и зародился ребенок.

Какими наши отношения будут дальше — я точно не знаю. Может быть, поэтому и замерла за шаг до откровения.

Наверное, мне хотелось бы, чтобы Бахтияр сам догадался, но по его поведению этого не скажешь. А даже если да — он тоже ждет.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мы с Бахтияром безумно смелые, а может быть смелые до безумия. Но какие же трусы, Аллах… Потому что изранены?

Мое сердце в эти дни полнится благодарностью и покаянием. Эмоции и воспоминания раскачивают меня на качели, с каждым разом толкая всё выше.

Ударом стала новость Севы о том, что наш старший брат, Орхан, продал дом родителей и съехал оттуда.

Я этого не знала, но, кажется, чувствовала. Сева никак не могла на это повлиять и мне признаться.

Орхан сказал, что дом старый и ремонт будет стоить дороже, чем снести под основание. На стройку денег у него нет, поэтому пусть строит кто-то другой.

Его купил мужчина для матери, она родом отсюда, её тянет домой ностальгия. Новые люди на месте нашего дома сделают дачу. Снесут и коробку, в которой прошло мое детство, и сад. Посадят всё свое.

Это больно ужасно, но я ничего не могу сделать. Да и не должна.

Моя жизнь, как бы там ни было, уже не здесь. Я приняла решение идти за мужем. Наш ребенок родится и жить будет в Баку.

Анар заснул у меня на руках, а я всё еще хожу с ним по комнате, покачивая. Глаза то становятся мокрыми, то сохнут. Я вроде бы и домой к Бахтияру хочу, уже соскучилась, и их оставить никак не могу.

Прокашлявшись тихо, опускаю малыша в кроватку. Включаю музыкальную игрушку и поправляю взъерошенный пушок на темной макушке.

Мне стоит пожелать сестре доброй ночи и позвонить мужу, чтобы забрал, но я оглядываюсь и только приоткрываю губы, а Сева уже двигается на кровати и хлопает по месту рядом с собой.

У меня по позвоночнику вверх пробегается неконтролируемая дрожь предвкушения. Горло сжимают слова и слезы.

Я падаю рядом и мы вдвоем набрасываем себе на головы одеяло, как купол.

Ложимся на одну подушку. Наши щеки в ней утопают. А мои ещё и горят. И глаза. И слезы в них блестят, я знаю.

Шепчу:

— Спроси меня…

И Сева, даже не пытаясь скрыть дрожь губ, шепчет:

— Ты беременна?

Чтобы потом улыбаться и тянуть меня в свои объятья, когда я начинаю кивать, точно так же тихо всхлипывая.

Сева ведет по моим волосам и таким нужным родным голосом хвалит:

— Я очень рада за тебя, джаным. И за нас я рада. И за вас. Это счастье, сестричка. Ты будешь невероятной мамой, я уверена!

Оторвавшись, смотрю ей в глаза. В детстве мы были друг с другом очень открыты. Потом, пусть и жили в одной комнате, но наши дороги будто бы разошлись. Мы решили, что бесконечно разные. Хотим разного. По-разному мыслим.

Это всё была подростковая глупость. Роднее друг друга у нас как никого не было, так и нет.

И я безумно рада, что с возрастом к нам вернулась ранимость и искренность. Я безумно рада, что у меня есть сестра, которой можно сказать:

— Я и сейчас счастлива. Я очень-очень счастлива с Бахтияром.

Сева шепчет:

— Ты его любишь?

И я без сомнений киваю.

Иногда кажется, люблю сильнее, чем способна вынести. До боли. До слез. До отчаянья.

Но мягкая улыбка Севы и то, как она гладит мою щеку, служат хорошим обезболивающим.

— Он всегда казался мне хорошим. Добрым… Да он и есть такой. Я тебе не говорила, но это же он помог Мураду с заказами. Мы иногда шутим, что все скрипки мира теперь ремонтируют только у нас. Столько заказов, Аллах… А сколько учеников появилось! Мурад начал спрашивать, откуда. И многие признаются, что от Теймуровых…

Я этого не знала. Бахтияр всегда спокойно слушал мои рассказы о семье. То, что братьям в жизни руку не подаст, я без объяснений понимаю, но и помощи моей сестре не ожидала.

Он никому из нас ничего не должен. Но он делает больше, чем говорит.

— Он такой и есть, Севиль. Очень хороший. Мне дурно, что в девятнадцать я вела себя…

Севиль не дает мне договорить. Прижимает палец к моим губам и качает головой:

— Если бы не ты и то, какой ты была в девятнадцать, Нармин, я ничего в своей жизни не изменила бы. Ты стала для меня примером, пусть и была младшей сестрой. Я горжусь твоей смелостью. И ты гордись. Мои дети не были бы счастливы без твоих поступков. Я не была бы… Я вижу в Саре твои черты и благодарю за это Аллаха.

Мне стоит ответить, но Сева и не ждет. Двигаясь ближе, понижает голос и спрашивает:

— Тебе хорошо с ним? Тебе во всем с ним хорошо?

И я тут же отдаюсь потребности делиться даже таким сокровенном. Киваю и наперебой отвечаю:

— Я не думала, что это так хорошо. Если бы я знала, Аллах… Ты думаешь я отказывалась бы замуж за него выходить?!

А вот шутить об этом уже можно. Мы с Севой синхронно тихо смеемся. Ласкаем друг друга глазами. Наши судьбы очень разные, но счастье одной множит на десять счастье второй.

— Расскажи мне, что тебе больше всего нравится с ним…

Я заливаюсь краской, но отказать не могу. И даже не знаю — ей или себе. Мы делимся сладким и стыдным. Обсуждаем характеры и темпераменты своих мужей. Озвучиваем сомнения и развеиваем их друг для друга.

Болтаем так долго, что языки начинают заплетаться.

Я тянусь за телефоном только потому, что бедный Мурад, скорее всего, не может уснуть с детьми в детской. Да и Бахтияр ведь не спит, а ждет.

Выйдя навстречу машине мужа, чувствую себя невесомо-воздушной.

Сажусь на сиденье рядом с ним, сходу распознавая его напряжение. Бахтияр хмурится и угол челюсти стал острее. А я не могу испытывать сожаление или стыд за задержку.

Взгляд взлетает на звездный потолок машины и возвращается к красивому профилю.

Спрашиваю:

— Злишься?

Он смотрит в лобовое и мотает головой, но я-то хорошо его знаю. Замечаю, что пальцы сильно сжимают руль. Да и он ведь ни слова при мне пока не проронил.

И снова я могу сказать ему то самое важное, но я так устала, что решаю ещё раз отложить.

Со вздохом тянусь к его бедру и глажу грубоватую текстуру льняных брюк.

Взгляд мужа следит этим жестом, а потом всё же перемещается на мое лицо.

Если бы у меня спросили, о каком отце я мечтала для своих детей, я без сомнений указала бы на Бахтияра. Улыбаюсь хрупко. Взмахнув ресницами, шепчу:

— Ты самый лучший…

— Это к чему? — А он снова хмурится. Одному Аллаху известно, в чем там в своей голове меня подозревает, но он тоже приехал в полный призраков край. У него свои страхи. Он, временами, горит в своем аду сомнений.

— Сева сказала, что благодаря тебе у ее мужа появились заказы. Они смогли арендовать дом. У детей теперь куча игрушек. У Севы — новая одежда. Украшения. Коляска такая…

Я намеренно перечисляю все те блага, которых без Бахтияра в жизни моей сестры не было бы.

Сева с Мурадом гордые и честные. Они не могут брать просто так. Это я глупая, пыталась сунуть деньгами, а муж у меня умный. Он дал им удочку, а не отсыпал рыбы.

Знаю, что сам Бахтияр предпочел бы об этом молчать, но я хочу говорить.

Веду по мужскому бедру с нажимом. Он перехватывает мою ладонь и, сдавшись, тянет к губам. Долго злиться на меня он не может и я этим пользуюсь.

Если собирался отчитывать за поздние посиделки — уже передумал. Целует в центр ладони и не отпускает. Я успеваю сказать:

— Спасибо тебе.

Прежде, чем повернув ко мне голову, Бахтияр ошарашивает не хуже Севиль:

— Она звонила мне, ты знаешь?

Я… Конечно, нет. Медленно веду головой. Он в ответ легонько улыбается.

— Я даже не знаю, кто из вас более отчаянная и храбрая. И не знаю, хорошо это или плохо. Она звонила мне и требовала, чтобы я спас тебя от брака с тем вдовцом. Это же я втянул тебя во всю эту историю. Это я испортил тебе жизнь. Так кому теперь отвечать?

От шока у меня пересыхает горло.

Я переспрашиваю:

— Это моя Сева так тебе говорила?

Оглядываюсь на дом, который совсем скоро пропадет за поворотом, и поверить не могу. Но и Бахтияру нет смысла врать.

— У тебя хорошая сестра, Нармин.

Внутри меня поднимается такой шторм, что слова снова рассыпаются, как детский конструктор. Я просто киваю и долго смотрю на дорогу.

Не хочу думать, какой могла бы быть моя жизнь без хороших людей. Но каждому я буду до смерти платить не меньшим добром.